Чтение онлайн

— Что вы, Григорий Ефимович! Пуришкевич — настоящий русский патриот и борется против еврейства в его вредных проявлениях.

— Перед Богом все равны. У меня Исайка в секретарях ходит. Да и все мы родом оттуда, от еврейского семейства Адама с Евой. Так в Священном Писании сказано. Аль не читал?

— Ну как же! Все заповеди помню. «Не убий» и другие…

— Ну то-то! — назидательно закончил Распутин.

Вернулся подкрепившийся в буфете великий князь и сообщил, что Шаляпин ехать ужинать отказался.

— Тогда и я не поеду, — решительно заявил Распутин. Великий князь и Юсупов растерянно переглянулись.

— Да уж ладно, Григорий Ефимович, — примирительно сказала Александра Федоровна, и эти слова впоследствии она не могла себе простить, — уважьте уж людей, так вас почитающих.

— Ну, раз мама сказала, поеду, — согласился Распутин.

Разъезжались из театра по зимнепутью: великий князь с Юсуповым и Распутиным в роскошных санях, прикрытых медвежьим пологом, Пуришкевич следом на лихаче извозчике, подняв бобровый воротник и натянув покрепче бобровую шапку. У дворца Юсупова на Мойке остановились.

Прошли в ярко освещенные комнаты к богато накрытому столу.

— Что пить будете, Григорий Ефимович? — осведомился хлопочущий хозяин.

— Да ты сядь, ваше сиятельство, сядь. В ногах правды нет. А нам правда нужна. Вместе с водкой, конечно.

— У меня коньяк французский есть, времен Генриха II из подвалов самой Екатерины Медичи. От аромата одного голова кружится, — предложил Юсупов.

— Ну, кружиться нам, сибирякам, не положено ни от какого зелья. Но коньячок попробуем, хотя знаю я вас подлецов, слухи обо мне распускаете, будто непробудным пьянством балуюсь.

— Да что вы, Григорий Ефимыч. Если вас и угощаю, то от всей души. Да и вас, как заговоренного, никакой спирт, а тем более вина заморские не берут.

— Что верно, то верно, князюшка. Я пить пью, а одним глазом на вас, потчующих, поглядываю. Не получается у вас сибиряка споить. Вот так-то! Богу мы служим. От Бога и все у нас.

— Да и в мыслях никогда не было спаивать, Григорий Ефимович, уверяю вас.

— Оправдываться на Страшном суде будешь, ваше сиятельство, что вины на тебе никакой нету.

— Так видит Господь, что никакой вины нет, одно к вам расположение, да желание мудрости вашей у вас набраться.

— И наберешься, своего же заморского коньяка наберешься, а я на тебя, пьяненького, полюбуюсь, может, и поучу чему следует, — и, зевнув, добавил: — Что-то миндалем вроде коньячок твой отдает, али так настоян у Катерины Медичи? Ушлая, говорят, баба была.

Блиндаж полковника Нестерова денщики так старательно натопили, что собравшиеся там их благородия господа офицеры даже кители поснимали.

Пили водку напропалую, заглушая и тоску, и безысходность, и гнев, и даже боль за все происходящее: победные прорывы с печальным концом в чужих болотах, бездарность генералов, кражи и смерть, смерть, смерть…

Шла третья зима нескончаемой, беспросветной и непонятной войны.

От прежних непрестанных прорывов, германских газовых атак, захвата пленных обеими сторонами и взаимных непостижимо огромных потерь люди устали так, что, не сговариваясь, перешли на позиционную войну, зарывшись в землю и лениво обмениваясь артиллерийскими выстрелами.

В глубоких сырых или промерзших окопах на противостоящих позициях съежившись сидели вчерашние мужики и мастеровые, фермеры и рабочие прославленных заводов — создатели того изобилия, которое позволило богатеть и развиваться обоим государствам, где теперь голод ощущался во всем.

В русских окопах потери от германских пуль были меньше, чем от вшей, передававших тиф, бороться с которым не было возможности из-за огромного скопления людей, отсутствия бань и чистого белья. Потому-то и пропадали, отдавая Богу душу, метаясь в тифозном жару в госпиталях, солдаты, даже в глаза не видевшие неприятеля.

Командирам же их только и оставалось топить осознание всего окружающего в водке и, поднимаясь на неустойчивых ногах петь вразноголосицу «Боже, царя храни…».

Во время исполнения гимна в блиндаж полковника Нестерова вошел его денщик и прошептал своему командиру:

— Там до вашего высокоблагородия из полкового комитету пришли.

— Кто осмелился во время исполнения гимна? — пьяно взревел Нестеров.

— Так что, ваше высокоблагородие, прапорщик Ерухимович с солдатом, представителем полкового комитету.

— Подать их сюда! Дисциплины не знают!.. — гневался полковник.

Тучный, рыхлый, болезненный, он был раздражен всем на свете и собственной судьбой. Способный офицер, он, получив полк, участвовал вместе с ним в Брусиловском прорыве, после победных реляций был загнан в прусские болота и умудрился вывести свою часть, потеряв три четверти личного состава, перейдя с боем линию фронта, и имел, по его мнению, все основания, чтобы после переформирования получить не тот же полк с пополнением необученными мужиками, а хотя бы новую дивизию. Но дивизию получил вместе с генеральским званием другой офицер, из штабных «подлипал», который не вытаскивал сапогов из затягивающей топи, а был всегда чистенький на виду у высокого начальства. И теперь вот этот жаркий блиндаж и гибнущие не от вражеских пуль, а от собственных вшей мужики в солдатских шинелях, которые хотят не в землю зарываться, а землю пахать, и теперь вздумали выбирать какие-то полковые комитеты.

В блиндаж вошли двое: прапорщик и бородатый солдат.

— Разрешите, господин полковник? — спросил прапорщик.

— Дисциплина где? Форма обращения? — закричал Нестеров. — Кто таков?

— Прапорщик Ерухимович, господин полковник. И со мной председатель полкового комитета Медведев.

— С солдата что спросить, а вас чему в синагоге обучали? Такому обращению к командирам?

— Никак нет. Я белорус и такой же православный, как и вы, и не низший чин, а первый офицерский, коему обращение «ваше высокоблагородие» не положено.

— Однако, прапорщик, блиндажной храбрости в вас предостаточно. Зачем солдата ко мне привели?

— Это председатель полкового комитета, господин полковник. Он намерен ознакомить вас с листовкой, одобренной солдатами вашего полка.

— Это еще что такое?

— Извольте посмотреть, ваше высокоблагородие, — сказал хмурый солдат, заросший бородой до самых глаз. — Извольте прочитать, — и он протянул листок, отпечатанный в типографии большими буквами.

Нестеров вырвал бумагу из рук солдата и, хмурясь, прочитал: