Чтение онлайн

Когда из этого подвала выносили без суда и следствия казненных, с одних носилок послышался девичий стон. Шедший рядом комиссар вынул наган и пристрелил раненую девушку.

Молодой красноармеец в буденовке обернулся, едва не выронив носилок, и прошептал:

— Как же так? Ведь девочка почти…

— Дурак ты! — оборвал его комиссар. — Что ж ей мучиться? Бабой станет, вокруг нее враги революции завертятся, царицей провозгласят. Понимать надо. А ты свое дело знай, неси. Сбросишь в кузов грузовика…

Красноармеец потащил дальше замолкшую свою ношу.

Впоследствии один из палачей, упоминания своего имени не заслуживший, разъезжал по Уралу с докладом как он лично «геройски» пристрелил из нагана Самодержца Всероссийского…

Много позже Ипатьевский дом снесли по указанию первого секретаря Свердловского обкома партии товарища Ельцина, словно стерты будут этим следы совершенного «в силу революционной необходимости» преступления.

В Потсдамском дворце, с конца XVIII века резиденции прусских королей, а ныне императорском дворце, ждали приема у кайзера два самых влиятельных промышленника Германии: Крупп, седой и толстый, с непреклонными складками у рта, и Тиссен, сухой, надменный, с длинным телом и таким же удлиненным лицом, с крепко сжатыми тонкими губами.

Лакей в раззолоченной ливрее открыл перед ними тяжелые, украшенные золотой лепкой двери, и посетители вошли в кабинет, знавший великих завоевателей.

Кайзер Вильгельм II принял их, как было у него заведено, стоя, опершись обеими руками о стол и не предлагая вошедшим сесть в старинные кресла. Слишком дорожил император своим и чужим временем.

Почти сорок лет царствуя на троне, доставшемся ему от деда, прославленного Вильгельма I, он отличался строевой выправкой, умными глазами и фатовски закрученными вверх усами, чему старательно подражали офицеры армии.

— Чем порадуете, господа промышленники? — ответив кивком на приветствие, спросил кайзер.

— Стремлением выразить наше беспокойство ходом военных действий и оказания нашей помощи германской доблестной армии, — многозначительно произнес господин Крупп.

— Да, в борьбе на два фронта надо всемерно помогать нашей великой нации, — сказал император.

— Мы облегчим эту ношу, — вступил Тиссен. — Враг будет повержен. Новая пушка — сверх-Берта тому гарантия. Выстреливает дальнобойным орудием, уже в воздухе выбрасывающим снаряд.

— Который долетит до Лондона, ваше величество, — закончил Крупп.

Вильгельм заложил одну руку за спину, вскинул гордо голову.

— Это действительно повергнет заносчивых англичан, которые пытаются отсидеться на своем непотопляемом корабле острове, как во времена Наполеона. Но мы пустим его ко дну!

— Вы правы, ваше величество. И острова способны затонуть в море паники, — подтвердил Крупп.

— Искреннюю благодарность нации вам, и близкую победу нам.

— Победу доблестных германских войск и передовой немецкой техники! — добавил Тиссен.

— Вам нужны государственные ассигнования? — осведомился Вильгельм, и лицо у него помрачнело.

— Ни одного пфеннига, ваше величество. Только поддержка в переговорах с рабочими, не желающими считаться с военным временем.

— Это будет обеспечено, — резко сказал кайзер, заканчивая аудиенцию.

Оба магната капитала, пятясь вышли из кабинета, продолжая кланяться уже у закрывшейся за ними двери.

В нее, стряхивая невидимые пылинки с мундира, готовился войти фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, шестидесятилетний начальник штаба, фактический главнокомандующий всеми немецкими армиями.

— Ваше величество, лишь особо тяжкие условия войны на два фронта привели меня к вам.

— Промышленники обещают некую сверхпушку для обстрела Лондона.

— Этого мало, ваше величество. Что толку от повреждения башни Тауэра? Для победы нужно взорвать целую страну.

— Какую же, фельдмаршал?

— Россию, ваше величество.

— Такое обширное пространство? Вы шутите, фельдмаршал? Ну, Англия, кусочек земли в море, населенный ничтожествами, еще куда ни шло, но взорвать эту варварскую мужицкую страну!

— Взорвать изнутри!

— Но вам понадобятся миллионы диверсантов, которые должны будут перепугать до смерти русских.

— Ваше величество! Не вы ли написали прекрасные стихи о доблести русских моряков — «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»», положенные в России на музыку и ставшие народной песней…

— Доблесть ценю в любой нации, даже враждебной.

— Мы изматываем друг друга этой доблестью уже который год, потеряв едва ли не цвет нации. Не лучше ли исключить возможность сталкиваться с этой доблестью?

— Говорите яснее, фельдмаршал.

— Я имею в виду революцию, ваше величество. Изнемогающий от лишений военного времени народ как нельзя удачнее для нас подготовлен к ней. А революция — это выход России из войны. Снятие нашего Восточного фронта, удар всеми силами на запад и сокрушение противника, как это сделал ваш дед Вильгельм I.

— Об этом стоит подумать. Но какое мы с вами имеем отношение к возможной русской революции?

— Не имеем, ваше величество, пока…

— То есть?

— В Швейцарии находятся русские эмигранты-революционеры. Они в состоянии своей печатью расшатать русское общество, а фронтовыми листовками обезоружить русскую армию.

— Но листовки, как я слышат, распространяются и на немецком языке. И братание происходит не русских с русскими, а врагов с нашими германскими солдатами.

— Ваше величество, предатели есть и у нас. Мы жестоко боремся с ними.

— А у врага их надо всячески поощрять. Не так ли?

— Совершенно так, ваше величество. И ради этого я просил бы передать им пятьдесят миллионов марок.

— Что? — ужаснулся кайзер. — Но это немыслимая сумма!

— Меньшая, чем тратят наши промышленники на сверх-Берту, которая испугает часть лондонцев, но не Англию, а здесь ставка на всю необъятную страну. И деньги эти нужно взять у тех же господ, которые только что побывали в вашем кабинете. Позвольте передать им смысл нашей беседы?