Чтение онлайн

В озерном крае песня обычно бывала популярной полгода или год. Потом она приедалась и появлялась другая. Как правило, одновременно пользовались успехом до полудюжины таких песенок. Эта была настоящим боевиком. В течение последующих двух лет я слышал ее повсюду — на свадебных церемониях, вечерами на импровизированных танцах и, как сейчас, на пути к тростниковым зарослям.

— Спой еще, Хелу. Давай другую песню!

И Хелу запел снова. Несколько ушедших вперед лодок поджидали нас. Всего набралось двенадцать-пятнадцать лодок. Они беспрерывно стукались бортами одна о другую, плывя рядом с нами по протоку. Два мальчика гребли кормой вперед. Позже я заметил, что маданы часто гребут таким образом, когда в лодке один человек. Как только Хелу замолкал, аудитория кричала:

— Давай, Хелу! Еще одну песню!

Красивая девушка лет четырнадцати сидела в одиночестве в одной из лодок, набросив на голову и плечи черный плащ. Когда один из мальчиков оттолкнул рукой нос ее лодки, двинув лодку в тростник, она сердито накричала на него. Я не расслышал ее слов, но другие засмеялись и похвалили ее решимость постоять за себя. В другой лодке совсем юная девушка гребла вместе со своим братом, сидя, как и положено женщине, позади него. Я спросил, помогают ли женщины собирать хашиш. Саддам ответил:

— Да, но только если в семье не хватает рабочих рук.

Наконец лодки одна за другой вошли в заросли тростника. Хелу, отъезжая, шутливо крикнул:

— Ну что, сахеб, не хочешь взять меня с собой?

Впереди расстилалось открытое водное пространство шириной в две мили. Поверхность воды, волнуемая поднимающимся ветром, была темная, с синими отсветами. Саддам сказал, что это место известно под названием Дима. Местные маданы дают отдельное название каждому участку открытой воды, даже если он не больше, чем пруд, почти каждому протоку и тростниковому массиву, но их географические познания обычно ограничены ближайшими окрестностями.

— Кругом или напрямик? — спросил Саддам. Сахайн, внимательно всмотревшись в воду и небо, сказал:

— Напрямик! Пойдем против ветра, все будет в порядке.

В безоблачном небе парили три орла. Я наблюдал за стаями уток, летавших над дальним концом озера. Некоторые кружили высоко в небе. Мне удалось признать крякв и широконосок. Другие утки — чирки либо чирки-трескунки — опускались и поднимались над верхушками тростника плотными стаями, сверкая белыми подкрыльями, когда они одним рывком взмывали вверх. Сначала я не мог понять, кто потревожил их, но тут заметил вдали, у тростников, две лодки. Я спросил, на охотники ли это, но Сахайн, взглянув на лодки, ответил:

— Нет, они травят рыбу. Они из Кубура — деревни, в которой мы будем завтракать. Гребите сильнее, нам нужно пересечь озеро, пока ветер не усилился.

Когда мы прошли полпути, Сахайн сказал:

— Приготовь ружье, сахеб.

Он указал налево, где на воде плотной стаей сидело несколько сот лысух. В это время орел, пролетая низко над стаей, пикировал на нее, но лысухи отогнали его, так сильно ударяя по воде крыльями, что она бурлила.

Ветер усиливался, и, когда мы повернули к стае лысух, вода стала время от времени хлестать через борта лодки. Орел пикировал на лысух еще два-три раза, пока мы подходили к стае, которая не обращала на нас никакого внимания, хотя мы были уже в сорока ярдах. Я выстрелил из обоих стволов. Лысухи рассеялись и поднялись против ветра. Пока мы подбирали убитых птиц, другие охотились за подранками, которые ныряли, когда лодка приближалась к ним. Сахайн, стоя на носу, с помощью остроги подбирал птиц одну за другой, как только они появлялись на поверхности. Он бил острогой тех, что были поближе, и метал ее в тех, что оказывались дальше. Как только птица попадала в лодку, один из гребцов перерезал ей горло, обратившись лицом к Мекке и приговаривая: «Во имя Аллаха, Аллах превыше всего!» Это ритуальное изречение как бы делает птиц законной пищей для мусульман; в противном случае даже маданы будут рассматривать их как падаль и швырнут прочь. Строго говоря, все птицы должны быть еще живыми; должна показаться кровь, когда им перерезают горло. Но мои спутники были не слишком привередливы.

— Вот эта как будто мертвая? — спросил один из них, выудив из воды птицу, чья голова пробыла под водой добрых десять минут.

— Конечно нет! Быстрее перережь ей горло.

У мусульман считается, что кровь, падаль и свинина нечисты. Существует еще множество ограничений, меняющихся от района к району, от племени к племени. Например, некоторые мусульмане не едят птиц с перепончатыми лапами. В Ираке шииты не едят зайцев, а сунниты этот запрет не признают. Маданы едят бакланов и змеешеек, но не пеликанов; едят караваек, цапель и журавлей, но не аистов; едят малых поганок, по ни в коем случае не другие виды птиц этого семейства; и они не станут есть такую рыбу, как сом.

Когда мы подобрали всех лысух, Саддам приказал гребцам поторапливаться, так как наша лодка с двумя пассажирами и моими ящиками на борту набрала довольно много воды. Я был рад, когда мы оказались под прикрытием тростниковых зарослей. Здесь к нам присоединилась лодка Сахайна, и мы подсчитали добычу. Вместе мы подобрали пятнадцать птиц.

— У нас будет обильный завтрак, — сказал Саддам с явным удовлетворением.

Когда мы добрались до Кубура, небо затянула сероватая дымка, в тростниках засвистал ветер, повеяло холодом. Деревня напоминала Эль-Кубаб и была примерно тех же размеров. Мы подплыли к одному из больших домов. Узкий вход в дом находился над скользким черным скатом берега футов пять высотой. В доме два мальчика грелись у очага.

— Отец дома? — спросил Саддам.

Старший ответил:

— Да, но он только что пошел в лавку. Беги быстрее, скажи Альвану, что у нас гости, — добавил он, обращаясь к своему брату.

Несмотря на пиджак, рубашку, свитер и шерстяные брюки, я здорово продрог и с удовольствием подсел к огню. Сын Альвана, высокий стройный юноша лет шестнадцати, был одет в тонкую хлопчатобумажную рубаху. Он прошел в другой конец дома и принес несколько ковриков и подушек, которые дала ему девочка.

— Я пойду принесу ваши вещи, — сказал он Саддаму.

— Нет, мы собираемся идти дальше, в Абу Шаджар, после того как поедим.

— Вы не сможете. Оставайтесь ночевать. Погода плохая, и потом, вы уже давно не оказывали нам эту честь.

Саддам велел одному из своих людей принести двенадцать лысух и отдал их мальчику.

Через несколько минут появился сам Альван, дружелюбный мужчина средних лет. Он тоже стал уговаривать нас выгрузить вещи и остаться на ночь, но Саддам утверждал, что мы должны идти дальше.

— Маданы все еще в Абу Шаджаре? — спросил он.

— Да, — ответил Альван. — В этом году разлив поздний, и они еще не тронулись.

Он принес все для чая, заметив:

— А вы настреляли много лысух.

Когда Сахайн рассказал ему об орле, он сказал:

— Один орел в этом году свил гнездо в тростнике и нападал на всех, кто проплывал по протоку. Ребята всегда в этих местах заготовляли хашиш, так что пришлось им поджечь тростник, чтобы гнездо сгорело.

Разговаривая, Альван перебирал длинные четки из девяноста девяти черных бусин. Это были молитвенные четки, а четки из тридцати трех бусин янтарного цвета, которыми поигрывал Саддам, предназначались только для того, чтобы чем-нибудь занять руки. Большинство людей носили в кармане такие четки и бесконечно перебирали их, когда им было нечего делать. Саддам бросил мне свои четки. Когда я потом хотел вернуть их ему, он сказал:

— Нет, оставь их у себя, они твои. У меня в Эль-Кубабе есть другие.

С тех пор я приобрел привычку перебирать четки.

Мы съели за завтраком девять лысух. Мясо, напоминающее утиное, показалось мне очень вкусным — возможно потому, что я продрог и проголодался. Саддам и Сахайн, несмотря на мои возражения, все время подкладывали мне куски от своих порций. После этого мы полили часть риса подливкой и съели его, а оставшийся рис полили пахтаньем. Не так-то легко брать это месиво руками; арабы ели так же неряшливо, как я. Альван собрал остатки риса и лысух на одно блюдо. Один из его сыновей принес еще пахтанья, и они, в свою очередь, принялись за еду. После чая мы сели в лодку и попрощались с ним. Никто не поблагодарил его за угощение — это было бы неслыханным нарушением этикета.