Чтение онлайн

Пройдя озеро Зикри, мы снова вошли в густые заросли тростника. Задолго до Рамлы глубина проходов уменьшилась, и гребцы с трудом продвигали лодку вперед. Шесты из касаба вообще очень хрупки. Когда я впоследствии пытался идти с шестом, он сломался у меня при первом же толчке; но мои спутники налегали на них всем своим весом, каждый раз немного продвигая лодку вперед. Шесты делали из того же гигантского двадцатипятифутового касаба, который шейхи использовали для своих мадьяфов. Его можно было найти лишь в определенных районах озерного края. Маданы всегда берут с собой несколько запасных шестов, но нередко одним и тем же шестом пользуются много месяцев. В это утро, неуклюже залезая в лодку, я ухитрился сломать три шеста.

Добравшись наконец до Рамлы, мы достигли противоположной границы озерного края. Хотя вблизи деревни рос и тростник и камыш и люди передвигались ни лодках, среди домов и на открытой равнине за деревней стояли пальмы. Мы остановились в мадьяфе. Наш хозяин повел меня прогуляться по деревне, которая была перерезана глубокими полноводными каналами; через них были переброшены мостики из пальмовых стволов. Мы прошли мимо лавки, едва видной за грудами тростниковых циновок, и немного дальше остановились понаблюдать за семьей, которая изготовляла циновки. Старик сидел, скрестив ноги, на земле, у кучи сухого касаба; каждый стебель был футов восемь длиной и толщиной в средний палец руки. Старик разрезал стебли вдоль на две половинки изогнутым ножом и перебрасывал женщине, которая отбивала эти половинки деревянным пестиком, чтобы сделать их мягче, пользуясь утяжеленным концом пестика, имевшим короткую массивную поперечину. Она обрабатывала одновременно около двадцати половинок, уложив их друг возле друга. После этого мальчик сплетал их «елочкой». Циновки были размером примерно восемь на четыре фута. Наш хозяин сказал, что на одну циновку уходит два часа и платят за нее пятьдесят филсов (около шиллинга).

Мы вышли на равнину. Земля была покрыта увядшей осокой, напоминавшей стерню. Это говорило о том, что равнина при разливе покрывается водой. Сейчас земля была тверда, как железо, и отпечатки копыт были как будто отлиты в гипсе. В воздух с криками поднялись ржанки, сделали круг и снова сели; серые и белые цапли взлетали, как только мы приближались к ним; степной лунь, сносимый ветром, пролетел низко над землей, кренясь и поворачиваясь. Темнеющие купы пальм вдали обозначали деревни на берегу Евфрата.

Мы вернулись в мадьяф на закате. Гости разошлись рано, приговаривая, что мы, должно быть, устали после путешествия. Мы легли спать. Где-то в деревне женщина оплакивала умершего ребенка. Без всякой передышки, час за часом она твердила слова: «О сын мой, сын мой!» — воплощение безысходного горя, изливавшегося в ночь и не находившего утешения.

На следующий день мои спутники собирались вернуться домой, оставив меня совсем одного.

В Ираке история человечества началась как раз на пороге озерного края. Давным-давно, во тьме веков, какой-то народ, уже довольно развитой в социальном и культурном отношении, спустился с Иранского нагорья и осел в дельте Евфрата. В V тысячелетии до н. э. эти люди строили тростниковые дома и лодки, били рыбу острогой и ловили ее сетями. Они жили так же, как люди живут здесь и сегодня, в природных условиях, которые почти не изменились. Примерно через пятнадцать веков они были поглощены или вытеснены каким-то другим народом, пришедшим в Ирак из Анатолии. Пришельцы привели с собой одомашненных буйволов, они умели обрабатывать металл и владели искусством письма. Каждый народ оставлял на своей неповторимой керамике летопись своих странствий. Затем примерно за 3000 лет до н. э. на землю обрушился великий потоп, но люди каким-то образом выжили. Шумеры основали свои города на местах древних поселений, погребенных под толщей ила, и создали то, что, вероятно, было первой цивилизацией на свете.

Прошли века. Поднялся Вавилон, и пал Шумер. В 728 году до н. э. грозные ассирийцы на колесницах, влекомых лошадьми, потрясая железным оружием, истребили амореев и сровняли Вавилон с землей. Изнуренные войнами и завоеваниями, они были, в свою очередь, покорены мидянами. В 606 году до н. э. могущественный ассирийский город Ниневия был взят штурмом [13] и превратился, как сказано в Библии, в «развалины, в место сухое, как пустыня». Вавилон, вновь поднявшийся из руин при халдеях, пережил Ниневию на семьдесят лет, после чего был разрушен Киром, который предал огню висячие сады Навуходоносора. В течение тех же 2000 лет территорию современного Ирака завоевывали и другие народы: дикие, не знающие закона гутии, опустошившие Шумер, касситы, хетты, которые однажды разграбили Вавилон, митаннийцы, принесшие чужих богов из Индии, народ Элама.

После того как Кир захватил Вавилон в 539 году до н. э., эта территория на тысячу с лишним лет попала под чужеземное господство, становясь иногда важной провинцией империи, а иногда полем битвы соперничающих держав. Армии персов, греков, парфян, римлян, а потом снова персов топтали эту землю, стремясь либо удержать ее, либо отвоевать у других. Когда в начале VII в. н. э. арабы вышли из пустыни и захватили эту территорию, они лишь добавили еще одно имя к перечню чужеземных завоевателей.

Надежда на добычу была побудительным мотивом, а принадлежность к исламу, их новой религии, — тем связующим раствором, который объединял кочевые племена. Приветствуемая местным населением или принимаемая им с безразличием, новая власть захватывала государственные земли, но не трогала наделы тех, кто признавал ее. Отнюдь не будучи фанатиками, жаждущими обратить других в свою веру, арабы рассматривали ислам как привилегию своего народа и поначалу не позволяли неарабу принять их веру, если только его не принимало какое-нибудь арабское племя. Такие псевдоарабы были известны под именем мавали. Немусульмане облагались особым налогом, и массовое обращение в ислам не поощрялось. В течение следующих 116 лет территория Ирака была провинцией Арабского халифата, управляемой сначала из Медины в Хиджазе, а потом из Дамаска, за исключением короткого периода, когда Али, четвертый халиф, правил в Эль-Куфе. Все эти годы арабское население представляло собой лишь прослойку военной аристократии, жившей в основном в городах и состоявшей на службе у правительства. Когда после гибели Хусейна в Кербеле в 681 году н. э. возник шиизм, он оказался особенно притягательным для иракских мавали, поскольку шиизм в религиозной форме отражал их недовольство существующим порядком. Великолепие двора, роскошь, окружавшая, к примеру, Харуна ар-Рашида, пышные одежды, сложный этикет и церемониал, евнухи и дворцовые палачи — все это не имело ничего общего с той простой жизнью, которую вели первые халифы в Хиджазе.

Аббасидский халифат просуществовал 500 лет, пройдя путь от величия ранних правителей до хаоса последних дней. Последний из халифов был казнен, когда в 1258 году Хулагу захватил Багдад; его смерть добавила лишь еще один труп к 800000 тел его сограждан, вырезанных ворвавшимися в город монголами. В 1401 году Багдад был снова разграблен, на этот раз Тимуром, последним из великих монгольских завоевателей; резня уступала по своим масштабам предыдущей лишь потому, что население города теперь было меньше, После Тимура пришли туркмены, сначала «Белые бараны», а затем «Черные бараны»; [14] после них в 1508 году — персы, за которыми в 1534 году последовали турки, владевшие страной до тех пор, пока их не вытеснили оттуда во время первой мировой войны англичане. К тому времени территория Ирака являла жалкое зрелище. Обосновавшись в нескольких маленьких городках, турецкие чиновники пытались учредить некую видимость власти над неуправляемыми племенами, обитавшими в этой нищей провинции обреченной империи.

На протяжении тысячелетий, со времен шумеров, эта земля имела оседлое население с городами и устойчивым сельским хозяйством. Завоеватели грабили города и вырезали жителей, но все они, кроме монголов, всегда строили новые города, внося свой вклад в цивилизацию, которая была здесь до них. Более всего они заботились о каналах, по которым на поля текла животворная вода. Но смуглые всадники, которых Чингисхан точно волшебством вызвал из пустынь Центральной Азии, находили удовольствие только в разрушении. Их монументами были пирамиды из человеческих черепов. Когда этот вихрь разрушения, пронесшийся над Ираком, в конце концов утих, результаты многовековой работы были уничтожены: ирригационная система, от которой целиком зависело процветание страны, была безнадежно разрушена. Многие из повреждений были сделаны с умыслом, но большинство явилось результатом полного бездействия. Для очистки каналов, укрепления и восстановления берегов, для постройки плотин, регулирующих разливы, требовались организация и неустанный, бесконечный труд. Но после того как ушли монгольские орды, оставшихся в живых было слишком мало и дух их был слишком сломлен, для того чтобы взяться за эту работу. Поля превратились в пустыни, а драгоценная вода рассеялась в болотах. Вдоль рек люди еще продолжали заниматься земледелием, но в целом Ирак перестал быть страной сельскохозяйственной и стал страной скотоводческой. Города, бывшие одними из величайших в мире, превратились в убогие деревушки.

Арабские кочевники, жившие за Евфратом, проникли в страну и стали пасти свои стада на холмах, где некогда стояли царские дворцы. В то время как арабы эпохи Халифата оседали в процветающих городах и постепенно ассимилировались местным населением, эти новые пришельцы с черными шатрами, стадами верблюдов, овец и коз поделили страну на пастбищные угодья. Систему правления, опирающуюся на сеть городов, сменили родовые законы шатров. В этих условиях человек мог обеспечить себе безопасность, только будучи членом племени, и в результате запуганные и разобщенные земледельцы присоединялись к любым кочевникам, которые были готовы принять их. Смирившись со своим более низким социальным положением, земледельцы подражали поведению и обычаям этих аристократов пустыни и старались превзойти их деяния. Со временем старые различия стерлись и два разных пласта населения перемешались. Одни племена осели на земле, другие отказались от верблюдов и стали навьючивать свои шатры на ослов.

Арабы пустыни, переместившиеся на территорию Ирака, по численности далеко уступали населению, жившему здесь до них, но именно их обычаи и установления стали господствующими. Коренные жители территории Ирака могли бы с гордостью говорить о своем происхождении от шумеров или вавилонян, от ассирийцев, чьи армии опустошали Египет, от персов — воинов Кира, Дария и Ксеркса или от парфян, которые изгнали отсюда римские легионы. Но вместо этого они похвалялись тем, что происходят от бедуинских племен. Александр Великий тоже проходил по этим землям, и в Передней и Средней Азии магическая сила его имени все еще жива в горных долинах, где люди утверждают, что они — потомки его воинов. Но на земле Ирака о нем забыли. Когда я слушал стариков, рассказывавших у огня легенды о храбрости и великодушии, героями этих историй были отнюдь не Александр Великий в двурогом шлеме, не утопающие в роскоши халифы Багдада, а непритязательные пастухи аравийских пустынь.