Чтение онлайн

— Даже опытный грешник не в состоянии на глаз распознать чужое бессилие, — возразил Эсперанс. — Вы же грешник малоопытный, поэтому, уж простите меня, сир, я сомневаюсь в вашей проницательности.

— Хотите сказать, господин ваш не в состоянии овладеть женщиной? — изумился Фома.

— Я вовсе не это сказал, — заметил Эсперанс. — То естественное, о чем вы твердите, вполне подвластно и моему господину, и, думаю, он уже не раз этим пользовался. Проклятье же, о котором вас предупреждали, гласит, что ни один из Керморванов не будет счастлив в браке. Лишь через девять лет все это наконец закончится. Сир Ив не намерен рисковать: молодые служанки вызывают у него отвращение, потому что наводят его на мысли о плотской связи с женщиной, а таковая по-настоящему сладка лишь в законном браке.

— Но ведь это не так! — не выдержал Фома. — Дело обстоит прямо противоположным образом: тайная, незаконная любовь, полная опасностей и приключений, — вот источник истинной радости.

Эсперанс устремил на него презрительный взор. Перья на плечах капитана встопорщились, как у рассерженной птицы:

— Вам-то почем знать?

— Да уж знаю, — сказал Фома.

Эсперанс смотрел на него из полумрака, и вдруг Фома понял, что Эсперанс видит его насквозь, и ни одно его глупое приключение с женщинами не остается для капитана тайной, включая и самое дурацкое, с женой арендатора.

О сынке шерифа шла дурная слава с тех самых пор, как тому исполнилось пятнадцать: он любил охоту, а паче того любил женщин, и если выезжал поохотиться на оленя, то в конце концов непременно сворачивал на какую-нибудь заманчивую тропинку и заканчивал день в объятиях молодой девушки. Случалось, это были крестьянские дочки, и потом сэр Джон дарил им деньги на приданое. Но пару раз это были более почтенные дамы, и хуже всего вышло с той женой арендатора, Джоанной Чедмен.

Она была старше Фомы ровно в два раза: ему пятнадцать, а ей тридцать. Она напоила его молоком; с этого все и началось. У нее было круглое, чуть увядшее лицо. Когда Фома увидел мягкие складочки вокруг ее рта, он вдруг почувствовал острую, пронзительную жалость: так отчетливо стала ему внятна скоротечность жизни! Однако скоротечной жизнь казалась только для Джоанны, которая прожила уже больше половины своего срока; а для самого Фомы жизнь, напротив, представлялась бесконечной — он оказался богачом перед обездоленной; но вместе с тем у этой обездоленной имелось нечто, без чего существование богача выглядело пустым.

А Джоанна улыбнулась ему так ласково, что он поневоле потянулся к ней. И она обхватила его щеки ладонями — они были прохладными и пахли молоком и погребом. Она толкала его коленями и посмеивалась, не разжимая губ. Тут Фома потерял голову и сделал то, чего желали их тела.

С той поры и в течение месяца Фома ходил околдованный: как выпьет молока, так начинает пылать, и у него горит кожа и дрожат руки, и ни о чем он не может больше думать, только о Джоанне. В конце концов, он садился на коня и ехал к ней, а у нее всегда находилось то, без чего жизнь Фомы была пуста и безобразна.

Как-то раз на дороге его подстерег сам Чедмен. Поигрывая дубинкой, преградил он Фоме дорогу и встал прямо перед носом у его лошади.

— Добрый нынче день, мой господин, — заговорил Чедмен. — Хорошее время для прогулки.

— Так и есть, — нетерпеливо ответил Фома, не испытывая ни малейшего смущения перед этим человеком: на что годится мужчина, который не в состоянии удержать жену? — И я прошу тебя не мешать мне, а дать продолжить путь.

— И куда же вы, мой господин, направляетесь?

— Кажется, это не твое дело, — заметил Фома.

— Кто знает, — ответил арендатор, — быть может, и мое.

— Это не тебе судить, твое или нет, потому что… — начал было Фома, но Чедмен свистнул, и несколько батраков выскочили на дорогу и стащили Фому с седла. Чедмен занес дубинку, желая хорошенько отходить своего обидчика по ребрам.

Тут Фома схватился за оружие и, лежа на земле, ударил одного из батраков. Тот, визжа, покатился по дороге, а Чедмен стукнул Фому дубинкой по голове, и Фома потерял сознание.

Он очнулся, надо полагать, довольно скоро, потому что Чедмен не угомонился и продолжил бить его по бокам и по голеням, а это очень болезненно. Фома только смотрел на свой меч, валявшийся в траве: теперь до него было не дотянуться. Раненый батрак куда-то сгинул.

В конце концов Чедмен оставил его в покое и только сказал напоследок:

— Попробуйте только словом об этом обмолвиться, мой господин, и добром дело не кончится.

Фома остался один, сам не зная как. Он весь кипел от злости, да поделать ничего не мог: история эта покрыла его сплошным позором с головы до ног.

— Что же, — спросил Эсперанс, — вы и отцу своему шерифу ничего об этом не рассказали?

— Что бы я ему сказал? — вздохнул Фома. — Что навещал жену арендатора и что муж ее поколотил меня дубинкой? Хорош был бы я в глазах отца, коль скоро не сумел отбиться от мужланов! Нет, я скрывал побои и молчал и даже сделал вид, будто позабыл дорогу к дому Джоанны, хотя это было и не так! У меня душа за нее болела: если на меня Чедмен поднял руку, то как же поступил он со своей женой? По правде сказать, я себе места не находил и все искал способа пробраться к ней и потолковать.

— Как же ваш отец обо всем узнал? — спросил Эсперанс.

— А почему бы он непременно узнал? — поднял брови Фома.

— Так ведь он узнал! — настаивал Эсперанс. — Кто открыл ему правду о вас?

— Тот батрак, которого я убил, — признался Фома. — Скрыть эту смерть не удалось, а все потому, что чертов мужлан помер не сразу: он успел добраться до деревни и только там испустил дух. По удару признали, что нанесен он был не ножом, а мечом; кое-кто видел меня на дороге. Пошли по кровавым следам и нашли отпечатки копыт моей лошади. Тут еще приметили синяки на лице у Джоанны, а что я большой охотник до женщин — то было известно еще раньше… Чедмену даже говорить ничего не пришлось, отец и без того сопоставил правое с левым.

Фома поежился. Воспоминание было неприятным: сэр Джон призвал к себе непутевого отпрыска и велел тому снять рубаху.

— А уж история, которую Чедмен записал на моем теле, оказалась простой и короткой, — заключил Фома.

— А что Джоанна? — нахмурился Эсперанс.

— После мужниных побоев она вдруг постарела и забыла о прежних своих желаниях, — ответил Фома. — Я приезжал к ней открыто — договариваться о продлении срока аренды, от имени моего отца, и она говорила со мной как с чужим человеком. И я тоже не видел в ней прежней Джоанны.

— Погодите-ка, — остановил его вдруг Эсперанс, — вы же не могли не отомстить Чедмену. Что вы с ним сделали?

— Украл и зарезал его корову, — ответил Фома. — Он жаловался моему отцу, но тут доказательств никаких не нашлось, и сэр Джон выставил его вон. Впрочем, все равно в Уорвикшире знают, кто я такой и на что способен.

— И вы еще удивляетесь тому, что сир Ив не держит в замке молодых служанок! — воскликнул Эсперанс. — Да если бы здесь и водились таковые, при одном только вашем приближении стоило бы отправить их всех в монастырь, причем под усиленной охраной!