Чтение онлайн

В те времена — как, впрочем, и в любые другие, — рассказывать о себе означало по большей части рассказывать о тех, кого повидал и с кем дружил, либо враждовал. Вот Фома и начал с графа Ричарда Уорвика, который, как уже говорилось, был его сеньором и крестным, и образцом для подражания, и самым великим из существующих рыцарей.

Фоме было лет тринадцать, когда его отец, шериф Джон Мэлори, взял его на большой турнир возле замка Буврей. Дело было в августе; граф Уорвик праздновал новую большую победу над французами.

В день турнира Фома встал ни свет ни заря и обошел весь замок. Старый сержант его отца Чапстоу взял мальчика за руку и отвел в подземелье, чтобы показать диковину.

— Я не хочу в подземелье, — сказал Фома. — Я хочу увидеть пленника Ксентрайля, которого, говорят, захватил крестный.

— Мессира Ксентрайля вы, маленький господин, увидите на турнире, потому что граф Ричард, да благословит его Бог, обращается с ним как с ровней и непременно посадит рядом с собой и своей дочерью, леди Талбот, — ответил сержант, — а этого пленника он никому не покажет, и оттого увидеть его будет вам особенно любопытно.

— Да кто же он такой? — приставал Фома, пока они спускались по ступенькам.

Чапостоу посмеивался да помалкивал.

Наконец они очутились перед темной комнатой, вход в которую был забран решеткой, так что в каждый миг можно было, если посветить факелом, увидеть, чем занят запертый внутри человек.

Чапстоу взял факел и поднял его так, чтобы Фома мог посмотреть.

Фома прилип к самой решетке.

Свет и тени перебегали по камням, чередуясь и смешиваясь, а затем вдруг разделились: свет стал просто светом, а тьма превратилась в человека и зашевелилась. От неожиданности Фома отскочил от решетки, и тут человек выпрямился во весь рост и посмотрел ему в глаза.

Это оказался бедно одетый юноша, почти мальчик, с прозрачными, почти бесцветными глазами на очень бледном лице. Он медленно протянул к Фоме руки и заговорил на несуществующем языке. Голос у него оказался мелодичный, так что поначалу Фоме почудилось, будто он поет.

Сперва Фома жался к сержанту, а затем чудный голос завладел его сознанием, он перестал испытывать страх и вновь приблизился к решетке. Юноша продолжал вещать, а затем, так же внезапно, замолчал и возвел глаза к потолку в безмолвной молитве.

— Пусть он скажет что-нибудь еще! — потребовал Фома у сержанта.

— Невозможно, маленький господин, — ответил Чапстоу. — Даже шериф не может заставить его говорить. Да что там шериф — этот мальчик и графа Ричарда, да благословит его Господь, не слушает, а слушает только голоса своих святых и повторяет за ними.

— Если мальчик повторяет за святыми, — удивился Фома, — то почему ни словечка из сказанного понять невозможно?

— Потому что святые говорят с ним по-французски, — отвечал сержант.

– Да как же могут святые говорить по-французски, когда Господь и Святой Георгий, и все благоразумные святые — на стороне англичан? — изумился Фома.

— Кто знает, мой маленький господин, отчего случаются те или иные вещи, — отвечал сержант. — Да только этот пастушок был захвачен вместе с сеньором Ксентрайлем. Ксентрайль оборонял его как величайшую драгоценность, потому что именно этого мальчика прочили на место той орлеанской колдуньи, которую сожгли в мае сего года в Руане.

— Да как же можно прочить мальчика на место той колдуньи? — не понял Фома. — Граф Ричард говорил, будто она, как и Фея Морриган, обладала магической способностью лишать воинов их силы и мужества и таким образом, используя колдовство, побеждать врагов. А граф Ричард видел ее лицом к лицу и разговаривал с нею, и он признавался моему отцу, что никакая женщина и никакой мужчина не внушал ему столь большого ужаса и отвращения.

— Граф Ричард был с нею добр, — заметил Чапстоу. — Я ведь тоже видал колдунью: стриженая девка ростом с дюжего сержанта, но голос у нее ласковый и звонкий. Граф Ричард предложил ей жизнь и свободу за клятву никогда не брать в руки оружие, да она лишь рассмеялась в ответ. До сих пор мороз бежит у меня между лопаток, как вспомню этот смех!

— Но отчего же граф был добр с нею, если она злая колдунья?

— Оттого, что лучше войти в дружбу с колдуньей, нежели враждовать с нею, — ответил сержант. — А этот пастушок, — он махнул в сторону камеры, — сдается мне, просто слабоумный. Но поглядеть на него все-таки стоило.

Шериф Джон Мэлори в турнире не участвовал, зато граф Ричард выехал с копьем и поразил одного за другим нескольких противников.

Леди Талбот рукоплескала своему отцу, а рядом с ней от души приветствовал своего знатного пленителя Потон де Ксентрайль, тридцатилетний дюжий красавец, в одежде богатой, но разорванной, и с цепями на руках и ногах. Его нимало не смущало такое положение, потому что еще вечером, за ужином, граф Ричард сообщил ему решение обменять его на мужа своей дочери, который также находился сейчас в плену.

Турнир шел своим чередом, а под конец выехал какой-то Неизвестный Рыцарь и одолел того, кто едва не был объявлен победителем.

Фома весь извелся от любопытства: кем был этот Неизвестный?

Сэр Джон же сказал сыну, посмеиваясь:

— Есть одна примета, которую невозможно подделать: посмотрите, сын мой, на руки Неизвестного.

Фома смотрел, пока в глазах не зарябило, но ничего приметного не обнаруживал. Тогда сэр Джон сказал:

— Правая рука у этого рыцаря длиннее левой, а левая — короче. Ради этой приметы его называют «Прекрасные Руки», и редкому рыцарю удается одолеть сэра «Прекрасные Руки». Теперь-то вы узнали своего крестного? Граф Ричард — большой шутник и любит переодеваться, а чтобы скрыть свои руки привязывает к локтям множество лент и женских рукавов. Все это развевается и сбивает с толку; только меня не проведешь — я узнаю его по осанке и повороту головы.

— Вот с этим-то Ксентрайлем я и повстречался по дороге в Керморван, — рассказывал Фома. — Со времени того турнира, когда я видел его впервые, прошло, стало быть, лет пять или шесть. В недобрый для меня час вернулся он на север!

— А что стало с тем пастушком? — спросил сир Ив.

Фома на мгновенье сбился, затем пожал плечами:

— Помер той же осенью: дурачки долго не живут.

— Что делает Ксентрайль в окрестностях Керморвана? — насторожился Эсперанс.

Фома покачал головой:

— От того дня, когда меня ранили, до того дня, когда ты, славный капитан, наложил мне повязку, мы успели проделать немалый путь: Ксентрайль нанес мне урон в окрестностях Онфлера. Да разве вы не слыхали о мятеже, который подняли французские капитаны? Нормандские города один за другим отложились от Англии. Местные жители кричат, что мы-де не способны оберегать их от разбойников; только одно и делаем, что душим поборами, а когда уходят английские сборщики налогов, приходят французские разбойники… Ксентрайль же обещает этим несчастным недоумкам оставить на их шее одних только французских разбойников, а английских сборщиков исключить.