Ожившая тень
Шрифт:
— Послушай, Чхонён, отчего ты последнее время опять загрустил?— не выдержал Мёнгиль.
Чхонён молчал. Он шёл, как обычно, неспешным, широким шагом, опустив упрямую голову, и не говорил ни слова.
— Может, ты за что-то на меня обиделся? — продолжал Мёнгиль.— Скажи, что с тобой?
— Да так… Ничего…— пожал плечами Чхонён.
— Но я же вижу,— вздохнул Мёнгиль.
Он действительно видел: на душе у его друга тревожно, с ним что-то произошло, что-то его мучает. Но что именно, этого Мёнгиль не знал. И Чхонён не говорил ему. Почему он молчит? Боится? Но кого? Чего? Да, не очень-то он, видать, смел, его новый товарищ… А может, он просто не хочет сказать?..
— Пока,— бросил Чхонён и, не оглянувшись на друга, хлопнул калиткой.
— Пока,—пробормотал Мёнгиль и долго ещё стоял, глядя Чхонёну вслед.
Когда Мёнгиль вернулся домой, мать уже собрала ужинать. Она виновато покосилась на сына: ну что она набросилась на его друга? Чхонён и так был чем-то расстроен. Вот и поесть не остался. А тетушка Хван ещё небось из города не вернулась. Так и ляжет мальчик спать голодным…
Она вздохнула, но ни о чём не спросила сына, а только сказала:
— Чхонён забыл свой учебник. Отнеси ему завтра.
Мёнгиль рассеянно взял в руки учебник, и вдруг из него выпала тонкая, сложенная вдвое полоска бумаги. Видно, лежала она в книге давно: бумага стала совсем жёлтой, стёрлась на сгибах.
Мёнгиль развернул листок. Перед ним был рисунок: высокие горы, поля, на меже большое дерево. Пожалуй, это даже был не рисунок, а что-то вроде топографической карты.
— Смотри, мама.— Мёнгиль показал листок матери.
— Какие-то поля, горы… Это что, Чхонён так хорошо рисовал?— удивилась она.
— Что ты! — рассмеялся Мёнгиль.— Да ни в жизнь он так не нарисует!
Поужинав, Мёнгиль лег спать, а мать села что-то считать. Наутро, едва рассвело, прибежал Чхонён.
— Где мой учебник? — выпалил он прямо с порога.— Я вчера его здесь оставил!
Он даже дрожал весь от нетерпения. Мёнгиль подал ему учебник, и Чхонён принялся лихорадочно листать его. Найдя рисунок, он тут же захлопнул книгу.
— Что там у тебя за рисунок? — поинтересовался Мёнгиль.— Здорово нарисовано: поля, горы как настоящие…
Чхонён вздрогнул, потом, немного помедлив, ответил:
— Это когда-то отец рисовал…
— А что он нарисовал? — совсем тихо спросил Мёнгиль.
— Ну что…— растерялся Чхонён.— Разве не видишь? Горы вот, поля…
Вошла мать Мёнгиля:
— А, Чхонён… Молодец, что пришел! Как раз готов завтрак.
— Нет-нет, я пойду,— заторопился Чхонён, но она и слушать ничего не хотела.
Скоро все трое уже сидели на циновке за низеньким столиком.
— Помню, в такой же вот тёплый день объявили о земельной реформе,— задумчиво улыбнулась женщина.— Твой отец, Мёнгиль, тогда стоял во дворе на коленях, мял землю в руках и плакал от счастья. И твой папа, Чхонён, тоже, наверное, плакал в тот день от радости… Понимаете ли вы, мальчики, каким это было тогда событием?
— Угу,— ответил Мёнгиль, уплетая вкусную кашу.
Чхонён к ней почти не притронулся.
А вечером, встретив Чхонёна на улице, Мёнгиль так и ахнул от изумления: под правым глазом Чхонёна красовался огромный синяк, глаза заплыли, опухли, словно он долго плакал.
— Колол дрова и упал…— не дожидаясь вопроса, пояснил Чхонён и медленно побрёл дальше. Он даже не остановился поболтать с приятелем.
Глава третья
Ещё одно происшествие
1
С Мунилем в последнее время что-то случилось. Он перестал болтать и смеяться, не заходил уже, как бывало, со всеми своими вопросами и раздумьями к Мёнгилю и даже на речку его теперь было трудно вытащить. А ведь Муниль плавал лучше всех мальчишек в деревне и ещё недавно не прочь был этим похвастать.
Кёнпхаль, скорый на всякие прозвища, рассердившись на друга, называл его теперь индюком.
— Эй, индюк! — кричал он по утрам под окнами Муниля.— Пошли купаться! Хватит тебе дома сидеть.
Но Муниль даже не показывался.
«Что это с ним?» — недоумевал Кёнпхаль и в который раз плёлся на речку один.
А Муниль, дождавшись, когда опустеют выбеленные солнцем деревенские улицы, стремглав летел в коровник. У коровника он замедлял шаги, осторожно открывал тяжёлую скрипучую дверь и входил в полумрак пахнущего душистым сеном сарая.
В дальнем углу, на подстилке, лежал Оллук — краса и гордость деревенского стада. Около него, горестно покачивая головой, сидел на корточках дед Муниля — Токпо.
Оллук захворал. По ночам он жалобно мычал в стойле, ничего не ел и только пил и пил воду. Дед совсем голову потерял от горя. Каждый день на рассвете приходил он к Оллуку, приносил ему свежей травы и потом уже ни на шаг не отходил от вола и всё спрашивал:
— Ну что тебе дать, голубчик ты мой? Ну поешь хоть немного…
Оллук глядел на деда влажными печальными глазами и отворачивал морду от душистой травы.
Дед Токпо не знал, что делать. Три раза ездил он в уезд, привозил всяческие снадобья; привёз как-то даже ветеринара, и тот пытался лечить Оллука иглоукалыванием. Ничего не помогало. С каждым днём Оллуку становилось всё хуже. Он уже не жевал жвачку, целыми днями лежал на подстилке и не мычал, а лишь громко вздыхал.
Дед чувствовал себя виноватым перед всеми односельчанами: не уберёг вола! При встрече с соседями он отводил взгляд, не отвечая на ставший уже обычным вопрос:
— Ну, как там Оллук?
Вечером он ворчал на всех в доме, а утром опять уходил к своему Оллуку и проводил там весь день. Даже обед Муниль приносил ему прямо к коровнику…
Скоро вся деревня знала, что Оллуку совсем плохо. Ребята больше не звали своего товарища на реку, не смеялись над ним.
И Кёнпхаль прикусил язык.
— Я же не знал, в чём дело,— оправдывался он перед друзьями и обещал оторвать язык тому, кто хоть раз назовёт его друга индюком.
Как-то друзья все вчетвером нарвали в горах свежей травы, пришли в коровник. Вол лежал в дальнем углу, рядом с ним сидел на корточках дед Муниля и гладил его по впалым бокам. Муниль положил перед мордой Оллука пучок травы.
— Ну как, не лучше? — тихо спросил он.
— Куда там! — Дед безнадёжно махнул рукой. За эти тяжёлые дни он ещё больше состарился, стал ещё суше и словно бы меньше ростом.