Чтение онлайн

Свиридов тряхнул головой, не понимая.

— Ты что, тоже умереть решил? — спросил он.

— Сразу, брат. Домой вернулся и вены себе резанул, как надо, таблеток напился, лёг под плед рядом с любимой. Думал, что если умру, то поделом. А если оживём оба, то точно изменюсь. Иначе никак. — Валерка показал шрамы на руках, тянущиеся от запястий к локтям. Они почти заросли, были похожи на две тонкие извилистые линии. — У меня закуска, салаты, водочка ещё стоит, холодная, в летней кухне. Пойдём, брат. Всех пригласил, всех привёз вчера ещё. Одного тебя ждали.

— Кого — всех?

В пустоте груди нарастало волнение. Свиридов поднялся, и Валерка вскочил тоже, ухватил за плечо, крепко и цепко, посмотрел взглядом не влюбленного, а одержимого.

Дверь из сеней в комнату скрипнула, через порог неторопливо переступил отец. За ним вошла мама. Оба — мёртвые, давно истлевшие, в лохмотьях вместо одежды. Кожа, там, где она осталась, пепельного цвета. Глаз давно не было, как и носа и ушей.

— Плед, короче, годная штука, — сообщил Валерка. — Оживляет влёт. Даже тех, кто давно мёртв. А я подумал, что на свадьбу надо позвать тех, кого люблю и любил. Семью свою. Куда я без неё?..

Он бубнил что-то ещё неразборчивое, а Свиридов понял, что ситуация вышла из-под контроля.

— Послушай, — повернулся к Валерке, заставив себя отвести взгляд от мертвецов-родителей, которые застыли на пороге. — Так нельзя. Мертвые должны оставаться мёртвыми. Пуповины перерезаны, а, значит, вы все теперь не из этого мира. Нужно вернуться обратно.

— Для чего? — улыбался Валерка. — У меня есть шанс что-то изменить. Ты ведь сам постоянно говорил, что я должен выбраться из этого захолустья, карьеру построить, семью завести. Вот и выбираюсь таким способом.

Свиридов схватился за голову, подошел к родителям. Непонятно было, видят ли они его, чувствуют что-либо вообще. Родители скалились редкими зубами и не шевелились. От них пахло сырой землей, червями, гнилью. Запах с лёгкостью гулял из мира мертвых в мир живых и обратно.

— Вся семья в сборе, — сказал из-за спины Валерка. — Осталась мелочь.

Он подошёл так близко, что Свиридов почувствовал запах алкоголя вперемешку с сигаретным дымом. И тоже — гниль, землю, червей.

Обернулся. Валерка ударил его ножом чуть выше ключицы и резко выдернул лезвие. Кровь брызнула Валерке на лицо, на растянутые в улыбке губы.

Боль пришла с опозданием, прыгнула по позвоночнику и затылку, ударила по вискам. Ноги подкосились, и Свиридов начал заваливаться вперед. Хотел вытянуть руки, но не успел и ударился лицом о доски пола.

— Мне кажется, ты забыл, что являешься частью семьи и традиций, — сказал Валерка, присаживаясь рядом на корточки. — Дар не делает тебя особенным. Он лишь накладывает ответственность. Вот я всю жизнь был безответственным, а теперь…

Свиридов попытался встать, но брат ударил его ножом между позвонков. От боли Свиридов заскулил, заскрёб пальцами по доскам.

— Зачем?

— Чтобы мы все были вместе. Пока есть плед… ну, почему бы не восстановить семейные отношения? Махнём все вместе на Восток, в домик. Счастливые. А родительский дом и подвал спалим к чёртовой матери. Не нужен нам дар, верно? Я же не только Машу люблю. Я вас всех.

Он вытащил нож и снова погрузил лезвие в спину Свиридова. Тот почувствовал, что проваливается в темноту, неконтролируемую и такую страшную.

Внутри натянулась пуповина, ожидая высвобождения. Душа заскреблась о внутренние стенки диафрагмы.

Свиридов дёрнулся несколько раз в конвульсиях и затих.

При солнечном свете дом не казался заброшенным. Скорее — неухоженным. Вокруг калитки и ворот разрослась крапива, через забор свисали ветки сирени. Тропинка тоже заросла, а краска на стареньком почтовом ящике слезла почти полностью.

Дверь в сарайчик, где шершавые ступеньки убегали в темноту, была приоткрыта, замок сорван. В прошлый раз Валерка не озаботился приладить его на место.

Родители говорили: страшилищу нужны души, окропленные мертвячей кровью. Приносите, оставляйте, и всё. Делитесь, значит, вкуснотой. Мама и папа отдавали души раз в полгода. Свиридов — по мере возможности. Он как-то проговорился, что копит их в морге, потом складывает в старую клетчатую сумку, а потом — на поезде, к ночному родительскому дому, спускается в подвал, вытряхивает мёртвые ошметки, как мусор, как грязь, и быстро-быстро, по ступенькам скачет обратно, в мир живых.

Ещё тогда Валерка отметил про себя, что брат приезжает не ради него, а ради кормления страшилища. Не сторож, а кормчий.

Сейчас он стоял в предрассветной дымке, курил, наслаждаясь тишиной. У ног лежал плед с завернутыми внутри душами. Валерка их тоже стал видеть, с того момента, как выбрался из подвала. Просто не говорил брату, чтобы не напугать раньше времени.

После смерти Свиридова он смотрел, как вываливается душа на натянутой пуповине, потом оттёр нож от крови и перерезал, неумело, испачкавшись в чёрных вонючих испражнениях. Душа брата распахивала склизкий рот и выталкивала из себя проклятия. В этой душе и было дело. Старший брат забыл, что прежде всего он член семьи, а уже потом — кормчий. Валерка был рад, что избавил Свиридова от черноты в груди и от идиотской ответственности.

Он уложил брата на скамью, укрыл пледом и терпеливо ждал несколько часов, пока Свиридов не зашевелится. Потом провел его в баню, отмыл хорошенько, переодел в чистое, из своей одежды. Свиридов был тихий, как и Маша, неразговорчивый.

Всю семью Валерка усадил за длинным столом в летней кухне. Разложил по тарелкам салаты, горячее, налил стопочки. В груди у Валерки теплилось счастье. Наконец, он сделал что-то значимое, собрал всю семью, решился на перемены.

Выпил. Поцеловал Машу в холодные губы. Она отреагировала, обняла новоявленного мужа, прижала к себе. Наверное, из-за аварии она больше никогда не станет прежней. Но Валерка готов был любить её и такую.

Родители ничего не ели и не пили, пялились на молодожёнов чёрными глазницами, в которых остались комочки земли.

Валерка налил себе ещё водки. Сказал тост. Про хорошую жизнь.

Потом оставил всех веселиться, включил что-то из хитов восьмидесятых по радио, собрал души в плед и отправился к родительскому дому.

Валерка размышлял, что, должно быть, сошёл с ума. Ещё там, на поле, возле перевернутого «Урала», когда увидел мёртвую Машу. Может быть, он и сейчас всё себе навоображал. Брат к нему не приехал, родители не восстали из мёртвых, а в пледе лежат не души, а расчлененный Машин труп, которой никто никогда не должен найти.