Падальщик
Шрифт:
И называется это у вас любовь. И от того, что приятно вам трение друг в друге, решили вы назвать все, к чему вас тянет, этим словом. Но есть у вас и грех. Что же называете вы грехом? Называете вы так любовь, но лишь когда сильнейший из вас любит.
И вот, стремитесь вы слипнуться в один огромный сгусток мяса, с миллиардами глаз, с миллиардами ртов, рук и ног. И мечтаете вы, чтобы в этом сгустке была лишь любовь, но не грех. И хотите кататься в этом сгустке по стране Красных Пирамид, пока не сотрете их и не выровняете землю.
Но говорю вам. Разве приятное ваше — не в вас самих и не вам принадлежит? А в сгустке не знаете, что ваше, а что нет. Почему же стремитесь иметь по двенадцать глаз да по двенадцать рук?
И трухой становится виденное вами, и трухой становится слышанное. Но горит много костров в стране Красных Пирамид, и сгорает труха в огне. И если чудище ваше многорукое и многоногое, которое любите, в костер заползает, то вспыхивает труха, — и тогда кричите от боли, и расцепляетесь.
И когда трухой хотите пирамиды сравнять, смешно. И когда из трухи суп и кашу себе хотите сварить, смешно. И когда трухой жертву богам набиваете, смешно. Но плясать надо на трухе, и смеяться, и жечь из нее костры.
Но смеяться не умеете. Топчитесь по одному у Красной Пирамиды, и говорите друг другу: «Плохо нам, но есть у нас «пирамида». Но сами вы еще раньше пирамиду эту по горсти из пыли насыпали, да про то не помните. И прошел дождь, и затвердела пыль. И нравится вам, что много земли лежит кучей, и думаете: «Вот поедим друг друга, чтоб было много нас в одном, и станем, как эта пирамида». Но труха еще хуже, чем пыль — горит в огне и гниет под дождем. Что построите из нее? А из мяса строят только черви могильные.
И так любите вы свои пирамиды, а построив их, хотите превозмочь. Иные же из вас ничего не строят, но в отхожее место одно и то же ходят. И когда вырастает гора нечистот, говорят: «Вот, теперь и у нас есть пирамида». И боги их воняют. И сами они становятся жалки, и ненавидят друг друга за запах и грязь. И еще больше других хотят превозмочь ту гору, что объявили пирамидой, и нечистотами давятся, к «любви» призывая. И самые нечистые из вас пухнут возле этих куч, других пожирая.
И иные из вас не знают царя иного, кроме распухших сгустков этих. И говорят им: «Не мы, но вы». И не знают сами, есть они или нет их. Себя ощупывают иногда и восклицают довольные: «Вот мы!» И тогда близких и друзей своих бьют и убивают. Но не едят даже, а так бросают, так что приходит чудище с Двенадцатью ногами и с глазами на ягодице, и оно пожирает их. И когда делается так, то опять не чувствуют себя люди, а говорят: «Не мы, но вы», и кланяются уже чудищам, и куски от себя отрывают и бросают им…
И знайте еще — по земле вашей, красной от пыли, рыщет бронзовая собака. И глаза ее, как угли, и изо рта ее — огонь И когда находит вас бронзовая собака, сгоняет в кучи, чтоб видели вы друг друга и чувствовали запах друг друга. И когда учуете друг друга, тогда начинает у вас течь слюна, и кидаетесь друг на друга и упавших терзаете. Но бронзовая собака не ест улиток, но ждет, чтобы съесть быка. И когда кровавый ком ваш вырастает с пирамиду, тогда ест. И кто строит пирамиду, пусть знает, что готовит он пир для бронзовой собаки.
Но вижу мало в глазах ваших. Смотрите во все глаза, но не видите; слушаете во все уши, но не слышите. Как сказать вам, чтобы поняли вы? Близок конец вашей страны, скоро разрушатся Красные Пирамиды. Прочь уходите отсюда; горе тому, кто здесь останется…»
Глава V
Последняя сказка Аилы
Чудище замолчало и повернуло голову. Ли-Вань с удивлением увидел справа от ужасного младенца идущее из темной ниши светло-голубое свечение. Свечение усиливалось, росло и вдруг превратилось в фигуру — полупрозрачная, будто сотканная из кусочков весеннего голубого неба, она плыла в воздухе и дрожала. Когда фигура проплыла мимо младенца, тот издал злобное шипение. Фигура чуть дрогнула, словно подувший ветер качнул дымок весеннего костра.
— Мама!..
Ли-Вань подался вперед — руки встретили пустоту. Он растерянно заморгал глазами.
Вот светящееся облако снова собралось вместе — мама ласково улыбнулась ему из него, потом повернулась к чудищу и нахмурилась.
— Я та, что родила его, — сказала она, — по правилам мне разрешено рассказать ему последнюю сказку.
Ужасный ребенок вывернул голову к темным балкам на потолке и издал протяжный стон. Стон перешел в шипение:
— Я не знаю Лилы… Я не знаю никаких правил, кроме своих… Не проси… Пустое… Я уже рассказал ему, как есть…Мама топнула ногой.
— Он не понял, как есть. Ты рассказал как есть без красоты. Люди не понимают, когда рассказывают без красоты. Позволь мне рассказать ему как есть, чтобы он понял.
— Что мне ваша красота? — зашипел младенец. — Ваша крассота… Скучна. Пустое… Я не позволю тебе рассказать ему красиво… Уходи прочь.
— А если я расскажу ему как есть смешно? — звонко крикнула мама.
— А-а-а? — чудище нагнуло голову. — Ах-ах-ах! — раздался под темными сводами страшный, пустой смех. — Как есть можно рассказать смешно?!
— Да!
— Ах-ах-ах!.. Я позволю тебе рассказать ему как есть смешно, — но только смешно…
Мама подплыла к Ли-Ваню, окружила его — в тот же миг он почувствовал себя в теплом коконе, в котором ему ни откуда не могло быть вреда… В голове он услышал мамин голос.
Сказка о последнем балбесе (Смешная Сутра) «Один путешественник как-то раз забрел в удивительную землю. В чудесной долине текла полноводная река; в ее прозрачных водах было множество рыбы; в окрестных лесах росли высокие деревья и в достатке водились звери. За рекой путешественник увидел заливные луга; а дальше поля с цветами; а еще дальше — дикие сады, полные плодоносных деревьев… Путешественник дивился богатству этой земли и спрашивал себя, принадлежит ли она кому-нибудь. Наконец он встретил людей, и вид их поразил его. Были они худы, грязны и оборваны.
— Кто вы? — спросил путешественник. — Как звать вас? И почему вы выглядите такими несчастными?
— Мы жители этой страны, — отвечали ему люди, — и зовемся мы балбесами.
— Что за странное имя, — удивился путешественник, — Не пристало народу так называться!
— Не удивляйся, чужестранец, и не печалься за нас — мы так сами себя называем. Раньше-то у нас было другое имя, но мы давно забыли его. Теперь уже и все другие народы знают нас только как балбесов.
— Как же вам не стыдно зваться балбесами?
— Не говори так, чужеземец, не оскорбляй освященную временем традицию. Так повелось у нас давно: не стыдно нам и не страшно быть балбесами вместе. Но берегись назвать отдельно хоть одного из нас балбесом. За это тебя сразу будет ждать смерть.
— Спасибо вам, что предупредили меня. Но как же мне называть вас по отдельности, странные люди?
— А этого мы и сами не знаем, чужеземец. По отдельности каждый из нас не имеет имени. Случается, что кто-то из нас иногда придумывает себе имя, но тогда мы сразу же прогоняем его или убиваем. У нас, балбесов, не бывает отдельных имен, и взявший себе свое собственное имя уже не может принадлежать к нашему народу. Пусть будет ему стыдно и страшно одному за свое имя.