Чтение онлайн

Окончательные политические похороны ГДР состоялись во время встречи Горбачева с Колем в Москве и Архызе 15-16 июля 1990 года. Коль прибыл на них, уже фактически положив ГДР в карман. После 1 июля, даты вступления в силу валютной унии обоих германских государств, обратного пути быть не могло. По логике вещей добиваться реализации советских пожеланий и требований следовало до 1 июля, но этого, конечно, сделано не было. Оставалось принять условия ФРГ и задокументировать отступление по всему фронту. Премьер-министра ГДР де Мезьера не только не пригласили на встречу с Колем, но даже и не консультировались с ним [171] .

Повествуя об Архызе в своих мемуарах, Тельчик вновь впадает в восторженный тон. Он сообщает: «Совершенно спокойно и серьезно Горбачев соглашается на то, чтобы Германия и дальше оставалась членом НАТО. Коль реагирует на это поразительное заявление, не выдавая своих чувств». Далее Горбачев говорит «о заключении отдельного договора по пребыванию советских войск на территории бывшей ГДР на срок от трех до четырех лет. Канцлер еще раз повторяет эти решающие высказывания Горбачева, чтобы закрепить их не допускающим кривотолков образом». Тельчик резюмирует: «Прорыв достигнут! Мы не ожидали столь ясных обязательств Горбачева. Конечно, все предзнаменования были позитивными, однако кто мог бы предсказать подобный исход? Для федерального канцлера эта беседа является невероятным триумфом. Но он не подает вида, только раз он бросил мне многозначительный взгляд, передающий его удовлетворение. Я – свидетель исторического момента!» [172]

На пресс-конференции в Бонне по возвращении из СССР Коль с чувством глубокого удовлетворения подвел итоги переговоров с Горбачевым: 1) объединенная Германия будет состоять из ФРГ, ГДР и всего Берлина (что означало, наконец, признание границ Германии 1945 года); 2) права союзников в отношении Германии в целом и Берлина теряют силу в момент объединения; 3) суверенная Германия свободно решает вопрос о своей принадлежности к военному союзу НАТО; 4) особым договором между СССР и Германией будут урегулированы условия вывода советских войск из бывшей ГДР не позже 1994 года [173] ; 5) в этот переходный период на территорию бывшей ГДР не будут распространяться структуры НАТО; 6) там могут размещаться части бундесвера, не интегрированные в НАТО; 7) войска западных союзников остаются в Берлине на время пребывания советских войск в бывшей ГДР; 8) в бывшей ГДР после вывода советских войск могут размещаться интегрированные в НАТО войска, но не иностранные войска и не атомное оружие; 9) общегерманские вооруженные силы сокращаются до уровня 370 000 человек; 10) объединенная Германия отказывается от обладания и производства атомного, бактериологического и химического оружия и остается участником договора о нераспространении этих видов оружия [174] . Если бы Советскому Союзу пришлось подписывать безоговорочную капитуляцию, она вряд ли сильно отличалась бы от итогов Архыза. Наложенные же на объединенную Германию ограничения были продиктованы не столько интересами СССР, сколько интересами западных союзников ФРГ.

Принесение в жертву интересов союзника, существование которого зависит от твоей поддержки, – вещь в принципе аморальная. Но так как политику меряют нравственными критериями лишь в назидательных романах и учебниках для начальной школы, подобное в мире случается. Недаром еще в XIX веке возникло понятие «реальной политики» (автор – первый рейхсканцлер Отто фон Бисмарк, до сих пор чтимый в Германии как наиболее успешный политик германской истории), ориентированной не на постулаты братской любви и всеобщего счастья, а на грубую действительность межгосударственного общения. Однако и для «реальной политики» подобный образ действий мыслим лишь в случае крайней нужды, когда тебе самому угрожает действительная погибель и ты можешь избежать ее, только выдав с головой своего союзника (или союзников). Отправить друга на плаху, чтобы затем самому положить голову на нее, – это в реальном мире свидетельствует о высшей степени непрофессионализма, является доказательством отсутствия всякого политического мышления, демонстрирует скандальную неспособность соотносить действия с их результатами. К сожалению, все вышеперечисленное стало итогом перестроечной внешней политики.

Оставив ГДР на произвол судьбы, Горбачев не сумел добиться решающего укрепления положения СССР. Стабильности в Европе не прибавилось. Наоборот, именно в этот момент на Востоке континента стали стремительно рушиться структуры безопасности, которые строились Советским Союзом долгие годы и за которые ему пришлось дорого заплатить. Вихрем нарастала опасность того, что процесс аннигиляции не остановится перед советскими границами. Переговоры «два плюс четыре» протекали достаточно драматично в том смысле, что Москва по инициативе МИД СССР время от времени декларировала свои интересы, но по указанию высшего руководства неизменно сдавала заявленные позиции. Настороженное отношение Великобритании и Франции к перспективе появления в Западной Европе такого мощного игрока, как объединенная Германия, чье внимание более не поглощается решением национальной проблемы, быстро увяло ввиду отсутствия реальных шансов на успех. «Покладистость» Советского Союза побудила англичан, французов, других западноевропейцев избегать ссориться с ФРГ, завтрашним хозяином центра Европы. После сделанных в Архызе фундаментальных уступок Колю нерешенными оставались лишь третьестепенные вопросы. Четырем державам не оставалось ничего другого, как придать советско-германским договоренностям обязательную юридическую форму, что и было сделано в Москве 12 сентября 1990 года, когда был подписан «Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии» (договор «два плюс четыре»). Через полтора месяца стало свершившимся фактом включение ГДР в состав ФРГ.

Помню мое тогдашнее состояние душевного опустошения. Сложную дипломатическую партию мы проиграли, не использовав ни одного из имевшихся шансов добиться хотя бы ничьей и оставив на произвол судьбы наших друзей и соратников из ГДР. Конечно, утешал тот факт, что затяжной кризис, который в любой момент мог перерасти во всеобщую катастрофу, заканчивался без взрывов и кровопролития и путь к общеевропейскому решению существующих проблем оставался хотя бы теоретически открытым. Дальнейшие осложнения, возможные и даже вероятные в восточноевропейском регионе, нас уже прямо не касались. Мы становились сторонними созерцателями, которые регистрируют «ума холодные наблюдения и сердца горестные заметы», поскольку тот способ завершения кризиса ГДР, который стал реальностью, означал неизбежное снижения внешнеполитического профиля страны, которую мы по-прежнему представляли. Только несколько лет спустя стало ясно, что в тот момент мы еще не достигли низшей точки падения. Тогда мы не знали, что предстоит испить еще более горькую чашу, что грядет время развала Советского Союза и потери Россией лица. Алексей Иванов, знаток Урала и особенностей характера его жителей, напишет позже: «Уральский менталитет «дикого счастья» в 90-е годы XX века вообще воцарился в России, подмяв под себя ее историю. Екатеринбуржец Борис Ельцин… Первый президент РФ… Как намертво он вцепился во власть, на какие риски и жертвы шел, чтобы прорваться к русскому трону, – и зачем? Чтобы в запое «дикого счастья» спустить с привязи всех бесов нации ради безумной пляски на развалинах державы – совсем недавно еще великой и могучей. Ради чего? Семья Ельцина не попала в топ-листы журнала «Форбс», хотя рулила богатейшим государством. Весь пыл «ушел в свисток» – в лихую плясовую «дикого счастья»» [175] . Все это нам еще предстояло.

2 октября 1990 года «Нойес Дойчланд» опубликовала статью берлинской корреспондентки лондонской «Таймс», милой молодой шотландки Энн Макэлвой, посвященную предстоящему слиянию двух Германий. «Липы на Унтер-ден-Линден теряют последние листья, – писала Энн, – и повеяло зимой в эти последние дни ГДР. Легкомысленное лето немецкой марки миновало; в Германии становится ощутимо более холодно и неуютно. Независимо от того, какое настроение будет преобладать 3 октября – ликующее или подавленное, – трудно отделаться от приступов грусти. Столько вокруг последнего, окончательного, осужденного на скорое исчезновение, что все окрашивается в меланхолические тона». Разумеется, вечером 3 октября обширное зеленое поле перед зданием рейхстага, в котором впоследствии должен был разместиться бундестаг ФРГ, оказалось заполненным ликующей толпой, праздновавшей объединение. Там проходило центральное мероприятие, посвященное этому событию. Но в других районах Берлина было непривычно тихо. Мечта большинства восточных немцев исполнилась – отныне они жили в богатой ФРГ и надеялись на то, что западногерманское процветание распространится и на них. Однако полной уверенности в том, что эти надежды сбудутся, не было.

Большие надежды питали и европейские соседи объединенной Германии, которая по логике вещей должна была стать центральной державой интегрированной части Европы, а в складывавшихся условиях и всего континента. Вопрос о том, каким будет завтрашний день, был особенно важен для восточноевропейских стран, переживавших тяжелейший политический и экономический кризис, и прежде всего для Советского Союза, структуры которого были готовы вот-вот рухнуть. Все понимали: государственная мощь поддается восстановлению, место в международных отношениях – возвращению, экономическое здоровье – поправке; процесс преодоления кризисных явлений может даже приобрести быстрый характер. Но все это при одном условии: в Европе не должно быть новой напряженности, новых конфликтов, новой враждебности. Как раз в этом пункте у соседей немцев не было полной уверенности. Особенно сильные сомнения испытывали люди в СССР, принесшем наибольшие жертвы на алтарь германского единства. Колебания между оптимистическими ожиданиями того, что объединение Германии принесет континенту только благо, и скептицизмом, питаемым сознанием, что на руках у Москвы не осталось больше козырей, можно было проследить и на примере пережитого сотрудниками советского посольства в Берлине в последние недели существования ГДР.

Понедельник 17 сентября. На конференции Аспенского института обсуждается вопрос, надо ли делать Берлин столицей объединенной Германии, а если да, то когда. С юридической точки зрения эта проблема высосана из пальца. И в конституции ГДР, и в Основном законе ФРГ столицей Германии определен Берлин – Бонн считался все эти годы временным центром Западной Германии, причем в этой конструкции Западный Берлин пользовался особым статусом. Но теперь Северный Рейн-Вестфалия, богатейшая земля ФРГ, на территории которой расположен Бонн, стала настаивать на том, чтобы временная столица ФРГ, которая сразу после объединения превратится в фактическую столицу единой Германии, была юридически признана «окончательной». Понятно, что в основе всего разыгравшегося вокруг этой проблемы театра лежали не только соображения престижа, но и совершенно конкретные материальные интересы. Менее понятно, почему так страстно очерняли перспективу переноса германской столицы в Берлин политологи и политики, собравшиеся на конференцию Аспенского института. Когда один из французских участников дошел до того, что объявил перенос столицы невозможным, поскольку коммуникации между Берлином и Западом, включая структуры НАТО, не смогут функционировать нормально, пока в Восточной Германии стоит ЗГВ, пришлось взять слово мне. Я напомнил присутствующим, что подобный подход отвечает реальностям вчерашнего, а не сегодняшнего дня. Если ЗГВ не вмешалась при падении Берлинской стены, то с какой стати она стала бы вмешиваться сейчас, когда ее помыслы сосредоточены на проблемах вывода войск, который является совсем не шуточным делом? Следует привыкать к мысли, что эпоха враждебного противостояния закончилось; отныне мы с Западом партнеры и надеемся со временем стать друзьями. Германо-советская дружба вовсе не исключает германо-французскую дружбу – они дополняют друг друга.

Вторник, 18 сентября. В Доме приемов МИД ГДР в Трептове (на Пушкин-аллее) проходит 49-е и последнее заседание Смешанной комиссии СССР-ГДР. Официальное название этой комиссии не содержало каких-либо уточнений относительно предмета, которым она занималась, а итоговые коммюнике носили нарочито ничего не говорящий характер, и поэтому ее заседания давали в прошлом повод западным СМИ для самых смелых, иногда прямо фантастических домыслов. Сейчас ни для кого не является секретом, что в компетенцию Смешанной комиссии входят технические вопросы пребывания советских войск на территории ГДР. Подготовка повестки дня заседания и формулировка коммюнике для прессы были, как всегда, поручены мне как посланнику посольства СССР, с одной стороны, и заведующему отделом СССР Министерства иностранных дел ГДР, с другой. Ничего сенсационного. Обсуждение конкретных вопросов предотвращения ущерба окружающей среде вследствие предстоящих учений и маневров советских войск, а также возмещения уже нанесенного ущерба (эта тематика неоднократно рассматривалась в прошлом) откладывалось на более поздний период – когда будет создана Смешанная комиссия нового состава, уже с представителями объединенной Германии. В итоговом коммюнике сообщалось о намерении главного командования ЗГВ «путем большей открытости, реализации мер доверия и тщательного соблюдения норм германского права активно поддерживать создание отношений сотрудничества между германскими гражданами и советскими войсками на всех уровнях».

Среда, 19 сентября. Обед в посольстве для шефа канцелярии сената Западного Берлина проф. Дитера Шредера. Я подготовил целый ряд предложений по дальнейшему развитию «берлинского сектора» советско-германских отношений. Я уверен, что Берлин должен сохранить и укрепить свою роль моста между Востоком и Западом Европы. В этом смысле было бы полезно, в частности, создание «Русского института» (со статусом, подобным Аспенскому институту), который помог бы спасти уникальные связи, исторически сложившиеся между Восточным Берлином и Россией. Параллельно мы обсуждаем детали предстоящих в связи с объединением обеих частей Берлина 3 октября мероприятий: концерты ансамбля ЗГВ на аллее Унтер-ден-Линден, окончание советского патрулирования Западного Берлина, вывод почетного караула и спуск флага у советского мемориала в Тиргартене, меры предосторожности по охране советских военных объектов в Восточном Берлине и т.д.