Чтение онлайн

— Гевин! — Голос звучит как голос Бертрана, но из такого далека. — Что они сделали с тобой?

Они? Интересно, что Бертран имеет в виду, если это голос Бертрана. Помещение вращается и сдвигается, голос звучит совсем близко.

— Гевин?

Сколько времени он провел в этой темноте?

Бертран говорил с ним, но когда это было? Он хотя бы поспал в это время?

— Крикет.

Он выдыхает это слово. Не знает, услышал ли его Бертран. Некоторое время царит молчание. Его мозг трясется, как по рельсам, почти в тупике. Бертран еще здесь? Или его забрали?

— Бертран? — Он хочет поднять голову, но это то же самое, что поднять дом над его фундаментом.

— Что ты подразумеваешь под крикетом?

Трава. Местами она опалена солнцем и суха. Люди в белых одеждах и мячик. Воздух наполнен жизненным спокойствием, сквозь которое доносятся голоса. Крик и сильный удар биты по мячу — эти звуки летают по воздуху и доносятся до него, как красный мячик. Он глядит вверх. Сверкает яркая голубизна неба. Он бежит, падает и прыгает, все в его руках. Его ладони, жесткие и потяжелевшие, болят от силы своего приземления. Вслед за этими звуками приходят другие. Аут. Аут. Кто-то кричит. И хлопает в ладоши. Звук похож на взмах крыльями стаи гусей, одновременно взлетевших над землей.

— В моей голове, — шепчет он Бертрану. — Крикет.

— Ах, крикет, — произносит Бертран, будто в знак понимания. Бертран понимает все. — Отлично.

Теперь он ускользает. Зеленый цвет уходит и надвигается черный. Хотя есть кое-что еще, что ему нужно сказать Бертрану. Что-то важное, не о крикете.

— Бертран!

— Да.

— Я не просил.

— Знаю. Знаю, что ты не просил.

Как он узнал? Гевин не понимал этого. Он скользит вниз и переносит боль на разные уровни сознания. Гевин способен видеть. Сейчас темная, безлунная ночь, но глаза привыкают к темноте и могут видеть. Эта темнота не идет ни в какое сравнение с тьмой камеры, где любая сила приспособления не имеет значения. Здесь он счастлив. В прохладной ночи, с уханьем сов над годовой и Кэт, спящей рядом. Это — другой мир, одно из высших достижений его жизни.

Там — комната под замком. Место в его памяти, куда он не должен ходить. Пребывание здесь ночью не заставит его идти туда. В этом он уверен. И этот мысленный запрет — хранилище его вины, тайная отрава, которая может погубить все. Его работу, выздоровление, дружбу, спокойствие ночи, любовь к Кэт. Все может быть отравлено.

Если бы он мог открыть дверь… но он не знает как. Но если бы и знал, то мог бы не пережить знание, которое открылось бы в связи с этим.

Когда я проснулась, ночная тьма только что начала рассеиваться. Было еще темно, но окружающие предметы выглядели более выпукло, более определенно. Силуэт скальной поверхности холма представлял собой вещь, которую я могла обвести пальцем на фоне неба. Так же как силуэт Гевина, все еще сидевшего, неподвижно, как скала, почти застывшего в своих очертаниях.

Я села и наполовину раскрыла застежку-«молнию» спального мешка.

— Гевин, забирайся сюда, согреешься.

Он повернул голову. Его шея была столь напряжена, что я чуть не рассмеялась.

— Все в порядке.

— Забирайся сюда, — повторила я, — мне тоже холодно, погреем друг друга.

— Мы поместимся вдвоем?

— Будет уютно.

Он снял ботинки и влез ко мне в мешок. На самом деле в нем было мало места, но мы прижались друг к другу и ухитрились закрыть застежку-«молнию» поверх наших бедер. Вскоре мы оба смеялись. Я нащупала пальцем застежку и дернула вверх. Мы очутились в герметичной упаковке спального мешка, грудь к груди, губы к губам, моя рука застряла возле уха без возможности как-нибудь двинуть ею. Он начал смягчаться.

— Что нам сейчас нужно, — сказал он, — так это натянуть поверх нашего другой мешок.

— И как мы сможем его достать?

— С трудом.

Ему удалось вытащить руку и схватить свой рюкзак. Он довольно легко отсоединил свой спальный мешок от ранца. Но для его освобождения от водонепроницаемой упаковки нашим свободным рукам потребовалось около десяти минут. Девять из этих минут ушло на то, чтобы он осознал, как близко находились мои губы, и поцеловал меня. Я не представляла себе, что он делал ночью.

Мы развернули спальный мешок. Он был желтого цвета с коричневыми вставками по сторонам. Мешок расплющился, как раскатанная кожа. Тот мешок, в который втиснулись мы, был голубого цвета. Он топорщился от наших тел. Попасть ногами в отверстие желтого мешка казалось невыполнимой задачей, и первые две попытки закончились стуканием колен друг о друга и общим провалом, сопровождавшимся смехом. Мы поняли, что должны двигаться так, словно составляем одно целое.

Дюйм за дюймом я перемещала свое тело, пока не повернулась к нему спиной. Его колени вошли в изгибы моих колен, моя задница прижалась к его паху. Его руки обхватывали мою грудь, лицо уткнулось в мою шею. Мы пихали друг друга. Я ощущала его всей длиной своего тела, но для свободы движений не было никакой возможности. Я едва могла повернуть голову, чтобы поцеловать его.

Мы свернулись так, что я лежала на Гевине, затем одновременно подняли ноги, причем я держала верх желтого спального мешка, а Гевин поддерживал меня. Это сработало. Я натянула мешок на наши колени, потом на бедра.

После этого мы извивались и перекатывались.

К этому времени мы уже были заключены в два спальных мешка и согрелись. Солнце билось о горизонт, посылая вверх оранжевое свечение. Гевин обнимал меня из-за спины и целовал мою шею. Я чувствовала, как погружаюсь в счастливый сон. Поскольку раздеться не было никакой возможности, я вскоре снова задремала.

Когда я проснулась, солнце располагалось над деревьями, а желтый спальный мешок усеяли насекомые. Гевин спал. Его левая рука обнимала меня. Мне было слишком жарко от одежды и его горячего тела. Кроме того, хотелось помочиться. Я открыла застежки-«молнии» на обоих спальных мешках и вылезла наружу — гораздо проще, чем влезла в мешки.

Вернувшись, я увидела, что Гевин уже не спит. Он лежал на спине, все еще в обоих спальных мешках, глядя в небо. Я проследила направление его взгляда, а он сказал:

— Прекрасное утро. Взгляни на небо, Кэт.

Назад мы возвращались тем же путем, что пришли сюда. На этот раз медленнее, поскольку еще не отошли от ночи, проведенной на голой земле. Гевин выглядел счастливым и беззаботным. Он шутил и целовал меня при любой возможности. На Рафторе он повалил меня на землю, прямо на пакет чипсов. Солнце ярко сияло. Мне следовало запомнить этот день, как самый прекрасный. Но когда вспоминаю его, возникает ощущение, будто в нем было упущено что-то очень важное. День представлял собой огромный шар очарования, солнечного света, свежего воздуха и любви. Но в середине этот шар был полым. И я не вполне уверена, знаю ли, чтотам должно было находиться. Что-то весомое, способное связать нас с землей и не позволить улететь очарованию. В то время я едва ли осознавала это. Просто досадная мелочь в голове, которую легко отбросить.