Чтение онлайн

— Он хочет быть царем Рима! — пронзительно крикнул Марулл.

— Диадема! Диадема! — так же громко крикнул Флав.

Пошумев еще некоторое время, оба плебейских трибуна сорвали ленту с бюста и демонстративно стали топтать, потом нарочито медленно порвали ее на куски.

Еще через день, в ноны, был проведен латинский праздник на горе Альбан. Цезарь совершал богослужение, одетый в древние регалии альбанских жрецов-царей по праву Юлиев.

Это было довольно короткое мероприятие. Участники выехали из Рима на рассвете и вернулись в Рим с заходом солнца. Верхом на Двупалом Цезарь возглавлял процессию магистратов, возвращавшихся в город, где уже второй раз новый молодой патриций Гай Октавий исполнял обязанности городского претора в отсутствие консулов и преторов. У простых людей этот праздник был популярен. Те, кто жил по соседству с горой Альбан, пошли прямо туда и хорошо угостились после церемонии. Те, кто оставался в Риме, выстроились вдоль Аппиевой дороги, ожидая возвращения магистратов.

— Ave, Rex! — крикнул кто-то в толпе, когда Цезарь проезжал мимо. — Ave, Rex! Ave, Rex!

Цезарь запрокинул голову и рассмеялся.

— Нет, это неправильное обращение. Я — просто Цезарь, а вовсе не Рекс!

Марулл и Флав отделились от группы плебейских трибунов и погнали коней к голове колонны. Эффектно вздыбив их перед Цезарем, они проскочили вперед.

— Ликторы, схватите человека, который назвал Цезаря царем! — несколько раз крикнул Марулл, указывая на толпу.

Ликторы Антония направились к толпе, но Цезарь поднял руку.

— Стойте! — приказал он. — Марулл, Флав, вернитесь на свои места.

— Но он назвал тебя царем! Если ты ничего не предпримешь, Цезарь, значит, ты хочешь быть царем! — прокричал Марулл.

К этому времени вся процессия остановилась. Ликторы и магистраты с интересом смотрели на разыгрываемый перед ними спектакль.

— Схвати его и суди его! — кричал Флав.

— Цезарь хочет быть царем! — вопил Марулл.

— Антоний, прикажи своим ликторам отвести Флава и Марулла туда, где они должны находиться! — приказал Цезарь с пылающими щеками.

Антоний осадил коня, словно раздумывая.

— Сделай это, Антоний, или завтра же ты будешь частным лицом!

— Слышите это? Слышите? Цезарь действительно царь, он приказывает консулу, как слуге! — завопил Марулл, когда ликторы Антония взяли его коня за повод и повели в хвост колонны.

— Рекс! Рекс! Рекс! Цезарь Рекс! — истошно вопил Флав.

— Завтра же на рассвете созови сенат, — сказал Цезарь Антонию на прощание, дойдя до Общественного дома.

Его терпение лопнуло.

Мгновенно прочитали молитвы и знаки, аплодисменты в честь награжденных были оборваны жестом.

— Луций Цезетий Флав, Гай Эпидий Марулл, встаньте! — крикнул Цезарь. — На середину, быстро!

Оба плебейских трибуна оторвали задницы от скамьи, установленной перед курульным возвышением, и повернулись к Цезарю. Головы вскинуты, глаза злые.

— Мне надоело оправдываться! Вы слышите меня? Понимаете? — прогремел Цезарь. — Я сыт по горло! Больше я ничего подобного не потерплю! Флав, Марулл, вы позорите свое звание!

— Рекс! Рекс! Рекс! — пролаяли те.

— Молчать, идиоты! — рявкнул Цезарь.

Что изменилось, никто не понял и не смог понять позже, уже сидя дома. Просто у Цезаря стало такое лицо, что весь мир содрогнулся. Перед сенаторами стоял теперь даже не царь, а воплощенная богиня возмездия Немезида. Внезапно все припомнили, что диктатор тоже может разделаться с ними не хуже тирана. Например, выпороть без суда, обезглавить.

— До чего дошел плебейский трибунат, если его члены ведут себя словно хулиганствующие мальчишки! Если кто-то снова обвяжет белой лентой мой бюст — сорвите ее, я одобрю! Но безумно вопить перед тысячами людей — вещь, недостойная любого римского магистрата, даже самого беззастенчивого демагога. Если в толпе кто-то выкрикнет что-то дерзкое — пусть! Спокойная шутка остудит его, над ним посмеются! То, что вы оба устроили на Аппиевой дороге, было лишено всякого смысла! Вы превратили выкрик какого-то шута в балаган! За что, интересно, вы бы судили его? За государственную измену? За предательство? За нечестность? За убийство? За воровство? За растрату? За взятку? За вымогательство? За насилие? За подстрекательство к насилию? За банкротство? За колдовство? За святотатство? Насколько мне известно, это практически все преступления, осуждаемые законами Рима! Вовсе не преступление, когда человек делает провокационные замечания! Вовсе не преступление, когда человек клевещет на других людей! Вовсе не преступление, когда человек злословит! Если бы все это считалось преступным, то Марк Цицерон не вылезал бы из ссылок, хотя бы за то, что назвал Луция Пизона засасывающим омутом алчности, помимо прочих нелестных эпитетов! Да здесь, в палате, каждого второго надо судить за то, что вы обзываете друг друга поедателями фекалий и насильниками собственных детей! Как смеете вы делать из мухи слона? Раздувать скандал? Превращать незначительный инцидент в нешуточное преступление? Как смеете вы втягивать меня во все это? Хватит! Этому будет положен конец! Слышите? Если хоть один член сената еще когда-нибудь даже мысленно предположит, что я хочу сделаться царем Рима, не поздоровится не только ему, но и многим из вас! Рекс — это только слово! Оно, конечно, имеет значение, но не в жизни Рима. Здесь ему хода нет. Рекс? Рекс? Да если бы я и вправду хотел обрести абсолютную власть, зачем бы мне называть себя Рексом? Почему не просто Цезарем? Цезарь — это тоже слово. Оно легко может значить «царь», как и Рекс. Поэтому остерегитесь! Как диктатор, я могу любого из вас лишить гражданства и собственности! Выпороть! Обезглавить! И мне не нужно для этого быть каким-то там Рексом! Прислушайтесь к моим словам, почтенные отцы, и не искушайте меня! Не искушайте! Это все. Ступайте. Я вас отпускаю.

Наступившая тишина отозвалась в ушах большим громом, чем этот голос, заставлявший вибрировать балки и отлетавший эхом от стен.

Гай Гельвий Цинна поднялся со скамьи трибунов и прошел к тому месту, с которого он мог видеть и Цезаря, и дрожащую, растерявшую всю свою самонадеянность пару.

— Почтенные отцы, — сказал он, — как президент коллегии плебейских трибунов я вношу предложение лишить Луция Цезетия Флава и Гая Эпидия Марулла звания плебейских трибунов. И еще я предлагаю вывести их из состава сената.

Палата заволновалась, вверх вскинулись кулаки.

— Вывести! Вывести!

— Ты не можешь так поступить! — крикнул Луций Цезетий Флав-старший, поднимаясь с места. — Мой сын ничего особенного не сделал!

— Если бы ты обладал здравым смыслом, Цезетий, ты лишил бы его наследства за одну только глупость! — резко ответил Цезарь. — А теперь идите! Все! Идите! Идите! Я больше не хочу видеть вас, пока вы мне не докажете, что способны вести себя как достойные и ответственные мужи!

Гельвий Цинна ушел, но созвал Плебейское собрание, на котором Флав и Марулл были исключены из коллегии плебейских трибунов и из сената. Затем он быстро провел выборы. Выбывших заменили Луций Децидий Сакса и Публий Гостилий Сасерна.

— Я надеюсь, ты понимаешь, Цинна, — мягко сказал Цезарь Гельвию Цинне чуть позже, — что это только цветочки. Все это ты должен повторить завтра, перед расширенным собранием. Но я ценю твой жест. Пойдем ко мне, выпьем вина и поговорим о твоих новых поэмах.

Кампания «царь Рима» внезапно затихла, словно ее не было и в помине. Тем, кто не присутствовал на собрании, просто сказали, что Цезарь не видит разницы между значениями слов «рекс» и «цезарь», и они это судорожно проглотили. Как Цицерон заметил Аттику (им так и не удалось решить в свою пользу вопрос с переселением неимущих в Бутрот), плохо одно — то, что люди забыли, каким может быть Цезарь, когда его выведут из себя.

Впрочем, памятное собрание не прошло без последствий. В февральские календы палата собралась под председательством Марка Антония и проголосовала за пожизненное диктаторство Гая Юлия Цезаря. Пожизненное. Никто, от Брута с Кассием до Децима Брута с Требонием, не осмелился встать слева от курульного возвышения, когда началось голосование. Декрет приняли единогласно.