Чтение онлайн

Искусство беседы было ей чуждо, однако она имела сильные голосовые связки и завидный задор. С первых дней замужества ее прелестное лепетание по поводу довольно тривиальных событий эхом разносилось по залам замка с утра до вечера и даже далеко за полночь. Никто не ведал, о чем она говорила. [205] Графу очень нравилось, что ее интересы обратились от моды к социальным проблемам, и при этом она хотела слышать его мнение по поводу затронутых вопросов.

К сожалению, и это не срабатывало, поскольку они ни в чем не соглашались друг с другом. Ведь Годайва не относилась к тем людям, которые только и делают, что сидят и слушают.

К примеру, она верила в то, что с бедняками следует быть добрым, в то время как Леофрик вообще не желал с ними разговаривать. Она была убеждена, что бедные люди могут быть такими же хорошими, как и любые другие, если их немного поскрести, отмыть, приодеть и дать им немного денег.

Леофрик, напротив, утверждал, что дай им возможность рыть землю «рылом», они только тем и будут заниматься, что устраивать буйные гулянки. Так зачем тогда напрягаться по этому поводу? Естественно, она тут же бросала ему в лицо, что он – реакционер. А он неизменно отвечал: «О! Бла! Бла! Бла!»

Однажды за обедом [206] она очень разозлила его, вновь попросив уменьшить тяжелые налоги, которыми он обложил тяглых людей в Ковентри. Понятно, что на сей счет он ей отказывал всегда, не без издевки замечая, что если бы дела в замке велись по ее разумению, они оба в скором времени оказались бы в богадельне. Вопиющая ложь! Ведь он не смел и помыслить об оценке своего годового дохода – настолько он был высок. Если бы она время от времени не расставляла свои финансовые ловушки, у него наверняка бы поехала крыша. [207] Иногда для разнообразия леди Годайва принималась рыдать – еще один прием из арсенала ее трюков, что ему совсем не нравилось, и тогда она еще раз обращалась к нему со своими традиционными просьбами.

Но вот однажды Леофрик решил сыграть ва-банк: он стукнул кулаком по столу, поднялся и торжественно произнес:

– Хорошо, будь по-твоему. Я снижу налоги, но только при одном условии. И заруби его себе на носу, потому что я человек слова. Я снижу налоги, если ты ровно в полдень проедешь через базарную площадь Ковентри абсолютно обнаженной на своей старой кобыле.

Довольный собой он, наконец, смягчился:

– Удачного дня вам, мадам! Можете съесть мой десерт. Мне что-то не хочется.

Если вы подумаете, что Годайва принялась плакать и рыдать после того, как Леофрик покинул зал, вы жестоко ошибаетесь. Конечно, его грубые слова в какой-то мере ее ранили, но, с другой стороны, когда он предложил эти невозможные условия, имевшие целью заставить ее замолчать и навсегда сломить ее дух, с ней случилось нечто приятное. Внутри что: то клацнуло, зашевелилось нечто наподобие приятных воспоминаний. Она подняла пучки своих волос со скатерти и улыбнулась неуловимо странной улыбкой, которая говорила о любви, милосердии и многом другом.

Вы никогда не догадаетесь, что произошло ровно в двенадцать часов пополудни следующего дня. В этот час леди Годайва выехала из ворот замка на доброй старой Ателнос вполне неодетой, с золотыми волосами, ниспадающими вокруг нее наподобие вуали, яркими и сверкающими от трехсот расчесываний, которые она перед этим проделала ночью. Теперь леди осторожно подставила их под дуновения игривого зефира. Вполне могло оказаться случайностью то, что ее прекрасные ноги – центральная точка всей композиции – были столь же белы, как и начинающийся день. [208]

Вот в таком виде она и направлялась к базарной площади Ковентри, счастливая, ведомая чувством сострадания. Ее сомнения рассеялись как дым. Она ощущала себя так комфортно, как никогда больше за последние годы. И это было прекрасно.

– Очевидно, – рассуждала она про себя в то время, когда солнце сияло на прелестных местах между ее ног [209] и на некоторых других неизбежно выставляемых напоказ местах, – это и есть жизнь с большой буквы Ж, о которой я так много слышала. Я всегда думала, что мы живем в этом мире для того, чтобы помогать другим, а теперь я в этом окончательно уверилась. К тому же, это так забавно.

Нет, она не пребывала в состоянии эйфории, скорее, несколько рационизировала событие. Давайте согласимся с тем, что всю свою сознательную жизнь, возможно, даже не осознавая того, она где-то в глубине своего ид [210] страстно жаждала ультрафиолетовых лучей.

Итак, она прибыла в Ковентри, который, к ее вящему удивлению и, некоторым образом, к ее досаде, средь бела дня оказался погруженным в сонное состояние. На всех лежащих на ее пути улицах и даже на всегда многолюдной базарной площади не обнаружилось ни одной живой души. А дело заключалось в том, что ошеломленный случившимся граф Леофрик с присущей ему убедительностью предостерег жителей Ковентри под угрозой смерти показываться в это время на улицах. Им надлежало оставаться дома и наглухо закрыть ставни. И они предпочли безопасность. Конечно, он должен был уведомить об этом Годайву, но, увы, этого не сделал. Слишком уж он расстроился и поспешил запереться в винном погребе.

Досадуя, что ее часть сделки не выполняется из-за отсутствия свидетелей и, таким образом, ее жертва может оказаться тщетной, Годайва на некоторое время задержалась перед центральной лавкой города, затем проехалась по всем улицам, не минуя даже захудалые проезды. Затем она объехала Ковентри еще раз и только собралась пуститься в путь в третий раз, как ее Ателнос, видимо, прочувствовав ситуацию, решительно отказалась следовать куда бы то ни было и самостоятельно взяла курс домой.

– Ну вот, я это сделала, – прошептала леди Годайва, втирая освежающий крем в коленки, – и не моя вина, что никто меня не увидел.

Это был фарс чистейшей воды, и, тем не менее, путешествие принесло ей некоторое удовольствие. Леофрик владел сотнями городов, и, возможно, все они нуждались в переменах в налогообложении. Теперь она добьется своего, позаботившись о предварительном маленьком извещении или кратком объявлении, которое наклеят на стенах вдоль главной дороги» Леди Годайва приедет снова!» Так размышляла она, возвратясь домой, но, услышав знакомые шаги, поспешила облачиться в одежды.

К ней спешил граф собственной персоной. Он так изменился, что вначале она не узнала его. Он сбрил бороду, явив миру сильный подбородок, и, вообще, в своей лучшей красной тунике, расшитой зеленым и желтым его второй женой, выглядел наилучшим образом – моложавый, пятидесятипятилетний!

– Годайва, приди в мои объятия! – воскликнул он. – И никогда больше не волнуйся по поводу этих глупых налогов. Я их снял. Скажи только слово, и я сниму с себя последнюю рубаху и отдам ее бедным. Не утруждай себя приведением в порядок твоих замечательных волос, моя дорогая! Мне они нравятся такими, какие есть. И надень что-нибудь получше этой безобразной старой мантии. Мы бываем молоды один лишь раз! Вги-и-и!