Чтение онлайн

Соединенные Штаты явно переоценивали советскую заинтересованность в американской экономической и политической помощи. Посол У Буллит, менее других склонный к компромиссу по проблеме долгов, уверовал в то, что Советский Союз, столкнувшись с японской угрозой на востоке и германской на западе, не имеет альтернативы американской помощи. Иначе думали советские руководители. В ответ на демарш дирекции Экспортно-импортного банка США, выступившей в поддержку американской схемы по урегулированию долга правительства Керенского, советская сторона расценила это как давление, заявив, что «можем существовать без американской помощи»{531}. Банк, созданный для кредитования торговли с Советским Союзом, так и не смог начать свою деятельность в этом направлении.

Дж. Кеннан, вошедший в состав первого дипломатического представительства США в СССР, писал в мемуарах, что, ввиду непонимания американцами «сложностей русского общества», он с самого начала предвидел «длинный ряд недоразумений, разочарований и взаимных обвинений»{532}. О советской доле ответственности за создавшуюся тупиковую ситуацию можно судить по письму заместителя наркома иностранных дел Н.Н. Крестинского, направленного в Вашингтон полпреду А. А. Трояновскому в марте 1935 г.

В этом письме Н.Н. Крестинский, курировавший европейское направление советской дипломатии, признал, что, «конечно, неуспех [советско-американских] переговоров повлиял скверным образом на отношение к нам и американского правительства, и американского общественного мнения». Как признал и то, что, «конечно, Япония постаралась и будет стараться извлечь из ухудшения советско- американских отношений плюс для себя». Но, продолжал Крестинский, «нынешнее положение все-таки для нас лучше, чем если бы мы уступили американцам по вопросу о долгах». Объясняя, почему Москва сочла разрыв переговоров меньшим злом для себя, он писал: «нам пришлось бы иметь неприятные разговоры по вопросу о долгах со всеми европейскими государствами и в первую голову с Францией, с которой мы сейчас дружно выступаем против немцев и поддерживающих их поляков. Мы не могли бы открыто дискриминировать по вопросу о долгах нашего главного союзника в Европе Францию, и нам пришлось бы пойти на большие уступки ей в вопросе о долгах. Одним словом, выигрыш на американском фронте повел бы за собой серьезные осложнения в нашей европейской политической линии, а она сейчас стоит для нас, несомненно, на первом месте»{533}.

Приоритет европейского аспекта во внешней политике СССР закрепило заключение в мае 1935 г. договоров о взаимной помощи с Францией и Чехословакией, призванных стать звеном в системе коллективной безопасности в Европе, но так и не ставших таковыми. Укрепление позиций Советского Союза на европейском континенте сопровождалось их ослаблением на Дальнем Востоке из-за ухудшения отношений с Соединенными Штатами. Издержки такого выбора были неизбежны.

Взаимные отношения еще более осложнились как раз тогда, пишет американский историк Э. Беннетт, «когда сотрудничество представлялось наиболее настоятельным», чтобы попытаться остановить агрессоров{534}. Причиной нового громкого двустороннего конфликта стал VII конгресс Коминтерна, проходивший в Москве в июле-августе 1935 г. С одобрения президента Ф. Рузвельта Госдепартамент США направил в НКИД СССР ноту «с самым энергичным протестом» против решений конгресса и предупреждением о «самых серьезных последствиях». Нота обвиняла советское правительство в «вопиющем нарушении» принятого им на себя на переговорах о взаимном признании обязательства воздерживаться от какого бы то ни было вмешательства во внутренние дела США{535}. Обязательства, зафиксированного в обмене нотами между Рузвельтом и Литвиновым по вопросу о пропаганде, которое распространялось на «организации, находящиеся под его (советского правительства. — В. Н.) прямым или косвенным контролем, включая организации, получающие от него какую-либо финансовую помощь»{536}.

Американская нота была отклонена как безосновательная в соответствии с советской политико-дипломатической практикой непризнания связи между правительством СССР и Коминтерном{537}. В действительности же эти связи никогда не прерывались, сохранились они и после конгресса Коминтерна. Зарубежные компартии по-прежнему ориентировались на директивы из Москвы, согласовывая с Исполкомом Коминтерна каждый свой шаг.

В архивном фонде Коминтерна можно обнаружить пространное письмо (с продолжением), направленное в декабре 1935 — январе 1936 г. Г. Димитрову и другим руководителям Коминтерна генеральным секретарем американской компартии Э. Браудером{538}, заверившим, что «партия в целом неукоснительно идет по пути, намеченному VII конгрессом». Информируя о принятом решении созвать очередной партийный съезд, Браудер писал, что предложения о составе нового ЦК и политбюро будут заблаговременно переданы в Москву, чтобы получить ответ до начала съезда. Американские коммунисты хотели получить также «какие- либо указания по части углубленного анализа нынешнего положения». Письмо завершалось просьбой телеграфировать немедленно и возможно подробнее, если в Москве сочтут нужным внести изменения или дополнения к линии ЦК компартии США.

Как и раньше, важнейшие партийные документы, принимаемые американской компартией, должны были получить одобрение Секретариата Коминтерна. В ходе подготовки к президентским выборам 1936 г. Москву посетила для «консультаций» по вопросам политики партии делегация американских коммунистов во главе с Э. Браудером{539}. В апреле 1936 г. Коминтерном был утвержден «окончательный текст» под названием «Избирательная политика КП США»{540}. Тон документа был директивным. «Коммунистическая партия должна сосредоточить огонь против реакционного блока республиканской партии с Лигой свободы. Одновременно партия должна критиковать внутреннюю и внешнюю политику Рузвельта». Рекомендованный перечень «примерных» лозунгов избирательной кампании коммунистов включал требование поддержки «мирной политики Советского Союза».

На официальной советской позиции сказывалась недооценка роли США в тогдашних международных отношениях, хотя это был индустриальный гигант, сосредоточивший у себя почти половину мирового промышленного производства. Д.А. Волкогонов, автор политической биографии Сталина, пришел к выводу, что «активных шагов по установлению конструктивных контактов с американским президентом Сталин до [советско-германской] войны не предпринимал»{541}. Между тем американская сопричастность (в той или иной степени) к явлениям глобального характера была запрограммирована самим ходом исторического развития. Это хорошо понимали руководители Англии и Франции, дорожившие отношениями с США.

Правда, сами Соединенные Штаты давали тоталитарным режимам основания для того, чтобы не опасаться их активности в интересах всеобщего мира. В первое президентство Ф. Рузвельта (1933–1936 гг.) они открыто демонстрировали свою «невовлеченность» в мировые дела: «торпедировали» Мировую экономическую конференцию в Лондоне (1933 г.), приняли закон Джонсона (1934 г.), запретивший предоставление займов и кредитов странам, задолжавшим американцам; отказались от вступления в Международный суд в Гааге (январь 1935 г.), приняли законодательство о нейтралитете с его положениями об эмбарго на поставки американского вооружения и предоставление кредитов воюющим странам (август 1935 г.).

Однако можно ли на этом основании утверждать, что позиция США, провозгласивших нейтралитет, была непредсказуемой? Нет, нельзя. Еще до начала всеобщего конфликта Сталин высказывал убеждение, что война, развязываемая Германией и ее союзниками, направлена «в конечном счете» против интересов западных стран, включая США{542}.

Понимали это и лидеры Англии и Франции, всячески оттягивая открытый вооруженный конфликт. Как по причине собственной неподготовленности к войне, так и опасаясь повторения катастрофических социально-экономических последствий Первой мировой войны.

Закон о нейтралитете США 1935 г. был принят под популярными в стране антимонополистическими лозунгами. Считалось, что основные положения закона, запрещавшего продажу оружия и предоставление кредитов воюющим странам, послужит обузданию аппетитов американских монополий. Пресекая, как представлялось, «происки» монополий и тем самым устраняя экономические причины вовлечения США в войну, сторонники нейтралитета надеялись предотвратить повторение печального для общественности опыта американского участия в войне в Европе в 1917–1918 гг.

Но, во-первых, практика применения политики нейтралитета оказалась выборочной. В начале 1937 г. Закон о нейтралитете, вопреки международному праву, был применен в отношении гражданской войны в Испании, а летом того же года он не был введен в действие в начавшейся японо-китайской войне в интересах оказания помощи Китаю. Во-вторых, достаточно быстро выявилось, что экспансия нацистской Германии и ее союзников далеко переросла рамки «межимпериалистических» противоречий, чаще толкуемых в историографии советского времени в плане экономическом. (Это к вопросу о том, что имело большее значение в возникновении Второй мировой войны — экономические или социально-политические причины.)