Чтение онлайн

На следующий день, 29 июля, после консультации у Сталина Мо­лотов послал Астахову вторую телеграмму. В ней говорилось: «Между СССР и Германией — конечно, при улучшении экономических отно­шений могут — улучшиться и политические отношения. В этом смысле Шнурре, вообще говоря, прав. Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений. До недавнего времени немцы занимались тем, что только ругали СССР, не хотели никакого улучшения политических отношений с ним и отказывались от участия в каких-либо конференциях, где представ­лен СССР. Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны ска­зать нам, как они представляют себе конкретно это улучшение». Затем Молотов добавил: «У меня был недавно Шуленбург и тоже говорил о желательности улучшения отношений. Но ничего конкретного или внятного не захотел предложить. Дело зависит здесь целиком от нем­цев. Всякое улучшение политических отношений между двумя страна­ми мы, конечно, приветствовали бы» [906] . В этой телеграмме впервые обозначилась осторожная точка зрения на далеко идущие переговоры. Формально она оставалась в рамках традиционного советского курса, рассматривая [907] в качестве предпосылки реальное изменение и надежное закрепление германской политики в отношении СССР.

Беседу Шнурре с Астаховым и Бабариным немецкая сторона посчи­тала в какой-то мере справедливо «историческим событием». Между тем подлинный «прорыв» к германо-советскому сближению обозначил­ся лишь во внутригерманском процессе принятия решений. Советская же сторона продолжала держаться выжидающе сдержанно. Только по­следующая беседа с самим министром помогла разрядить длительное время сохранявшуюся советскую напряженность. Позднее знакомый с закулисной стороной событий Кёстринг, «оглядываясь назад», задался вопросом, «не потому ли немецкий замысел (пакт Гитлера — Стали­на. — Я.Ф.) только и удался, что Риббентроп... пригласил к себе совет­ника посольства Астахова и в необычно долгой беседе не оставил и тени сомнения в том, что Гитлер вскоре нападет на Польшу» [908] .

И в самом деле, через несколько дней министр иностранных дел, «теперь проявивший невероятную деловитость» [909] , сам вмешался в происходящие события и в беседе с Астаховым подтвердил высказан­ные Шнурре предложения.

В окружении Риббентропа сперва преобладали сомнения относи­тельно результатов контакта Шнурре с Астаховым и Бабариным. Через три дня после беседы, в полдень 29 июля, все продолжали ожидать советского ответа и послу Шуленбургу дали указание по­временить до получения дальнейшей информации и «инструкции о порядке ведения бесед» [910] . Во второй половине дня 29 июля исчезла всякая надежда на то, что Астахов появится с ответом из Москвы. А с этим окрепло предположение, что Сталин намерен заключить со­глашение с западными державами. Чтобы этому воспрепятствовать и выдержать запланированные сроки польской кампании, в ночь с 29 на 30 июля было решено, отбросив всякие церемонии, погово­рить с Советами начистоту.

По словам Эриха Коха, «в конце июля... борьба... Гитлера за бла­госклонность Советского Союза вступила в драматическую фазу». На следующий день, 30 июля, Гитлер решил «направить в германское по­сольство в Москве специального курьера с секретными инструкциями. Шуленбургу поручалось заявить Молотову, что Германия не видит препятствий для урегулирования на дружественной основе любых имеющихся разногласий» [911] . Специальный курьер вез, очевидно, официальную бумагу, которую после окончания совещания Риббен­тропа с Гитлером по их поручению вечером 29 июля составил статс-секретарь [912] . В ней Вайцзеккер информировал посла, приложив копию записи Шнурре, о деталях беседы и поручал ему выяснить, «на­шли ли высказанные Астахову и Бабарину идеи какой-либо отклик в Москве». Шуленбург должен был в «новой беседе с Молотовым... про­зондировать... в этом смысле и при необходимости» использовать «рас­суждения из записи» Шнурре. На тот случай, если Молотов вышел бы за рамки «обычной сдержанности», послу разрешалось пойти дальше и «в какой-то мере конкретизировать то, что в записи выражено в об­щих чертах»; это касалось «прежде всего польского вопроса!». Так, Шуленбургу следовало заявить: «Мы были бы готовы при любом ре­шении польского вопроса... соблюсти все советские интересы и дого­вориться об этом с тамошним правительством. То же самое и в вопросе Прибалтики; при положительном ходе беседы можно было бы под­черкнуть мысль о том, что наши отношения с Прибалтийскими стра­нами мы будем строить, уважая жизненно важные советские интересы в бассейне Балтийского моря».

Поскольку прошло несколько дней, а Шуленбург все еще не смог поговорить с Молотовым — факт, скорее предвещавший отрицатель­ный результат демарша, — настроение и надежды Гитлера с часу на час менялись. Вместе с ним в «состоянии смятения, нерешительности, ко­торое сочеталось со стремлением выиграть время и найти успокоение», пребывало и политическое руководство на Вильгельмштрассе [913] .

Согласно курсировавшим в берлинских дипломатических кругах слухам, в польском вопросе Гитлер еще не принял окончательного ре­шения: он колебался между мнением Риббентропа, что Германия мо­жет добиться от Польши выполнения своих требований без риска тотальной войны, и предупреждениями Геринга, что каждый последу­ющий немецкий шаг в этом направлении неизбежно подводит Герма­нию к конфликту с западными державами [914] .

30 июля статс-секретарь Вайцзеккер записал в своем дневнике: «Этим летом решение о войне и мире хотят у нас поставить в зависи­мость от того, приведут ли неоконченные переговоры в Москве к вступ­лению России в коалицию западных держав. Если этого не случится, то депрессия у них будет настолько большой, что мы сможем позволить се­бе в отношении Польши все, что угодно. Я не верю, что разговоры в Мо­скве закончатся ничем, но не верю и в то, что мы сможем чего-то добиться, как это теперь пытаются, в течение ближайших 14 дней».

Крайняя неопределенность относительно исхода московских пере­говоров побуждала Риббентропа продолжать увеличивать пакет терри­ториальных предложений, с помощью которых немецкое руководство стремилось склонить Советское правительство к заключению соглаше­ния с Германией и компенсировать его нейтралитет в польском вопро­се. Так, согласно записи Вайцзеккера, в последние дни июля наряду с вопросом о разделе Польши детально обсуждался и раздел Прибалтий­ских стран. Касаясь существовавших 30 июля мнений, Вайцзеккер пи­сал: «Относительно раздела Польши советую быть в Москве более откровенным, однако не рекомендую, как того хочет Риббентроп, раз­говаривать с Москвой о разделе лимитрофов, то есть о том, что к северу от Риги должно быть жизненное пространство России, а все остальное к югу (вместе с Ригой) — наше жизненное пространство!» [915] Это после общих формулировок Шнурре в беседе с Астаховым и Бабариным пер­вое письменное упоминание территориального раздела между СССР и Германией, зафиксированное позднее в секретном дополнительном протоколе к пакту Гитлера — Сталина. Одиозное выражение «жизнен­ное пространство» свидетельствует о том, что германская сторона с са­мого начала думала о переделе в смысле практического захвата названных территорий.

Вечером 31 июля 1939 г. Риббентроп в беседе с Аттолико дал по­нять, что в скором времени предстоит война. Как Аттолико сообщал ми­нистру иностранных дел Чиано, «Риббентроп с удивительным равнодушием говорил о войне протяженностью в десять лет». Германия в отношении Польши заранее исключила всякую возможность какого-либо компромисса и сожгла за собой все мосты. При этом, мол, Риббен­троп преодолел колебания Гитлера, убедив его в том, что «конфликт с Польшей останется изолированным». Ибо, по словам Риббентропа, в сознании Гитлера «англо-русская ситуация... приобретала все большее значение. Если переговоры в Москве сорвутся, то, как считают, на Польшу можно будет напасть безнаказанно, никто не придет ей на по­мощь» [916] .

По наблюдениям Вайцзеккера, в первые недели августа Гитлер все еще проявлял нерешительность. Как полагал французский министр иностранных дел Боннэ, он располагал доказательствами, что Гитлер до 11 августа 1939 г. вполне серьезно рассматривал вопрос о неизбеж­ности войны с Россией в случае нападения на Польшу [917] . Со слов Вайцзеккера, Гитлер тогда неоднократно заявлял, что «не свяжется с поляками, если не будет уверен в русских». Комментарий Вайцзекке­ра: «Поэтому мы стали еще настойчивее обхаживать русских» [918] .

В условиях такого усиленного сватовства позиция посла в Моск­ве вновь оказалась в центре интересов Гитлера. Шуленбург же самое позднее при чтении записи Шнурре, должно быть, понял, что его «представления о советско-германском примирении в корне отличались от представлений Гитлера. Если Шуленбург стремился к восста­новлению с Советским Союзом прежних добрых отношений, то Гитлер, с помощью договора с СССР всего лишь намеревался купить согласие Сталина на немецкое вторжение в Польшу. Различия в постановке це­лей хорошо осознавал Шуленбург, и это его беспокоило» [919] .

Посол отреагировал тем, что с этого момента стал интенсивнее тор­мозить предложенный Берлином форсированный темп и еще сильнее, чем прежде, подчеркивать в своих сообщениях советское недоверие,, рассчитывая тем самым направить переговоры в более медленное, но надежное русло. Поэтому посол не торопился договариваться с Молото­вым о встрече. 31 июля, то есть через пять дней после беседы Шнурре с Астаховым и на другой день после отъезда специального курьера Гитле­ра к Шуленбургу, статс-секретарь был вынужден «в интересах ускоре­ния» [920] вновь напомнить послу о необходимости зондирования у Молотова. Вайцзеккер подчеркнул: «Мы заинтересованы в скорейшем проведении встречи» [921] . 1 августа посол невозмутимо ответил, что пре­бывание Молотова на сельскохозяйственной выставке в Москве пока препятствует организации беседы [922] .