Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939
Шрифт:
Наряду с этим Риббентроп — опять-таки согласно его собственному изложению событий — обратился к Сталину с вопросом о том, «как согласуется наш пакт с русско-французским договором от 1936 (в действительности 1935-го. — Я.Ф.) года». Сталин якобы ответил, что над всем превалируют русские интересы [1238] . И здесь тоже уместно предположить, что неотъемлемой составной частью немецких предложений и пожеланий было намерение добиться, чтобы СССР счел договор о ненападении с Францией утратившим силу. Тем самым для Германии был бы открыт путь не только в Польшу, но и во Францию.
1238
Ribbentrop. London, S. 184.
Далее — опять-таки по желанию германской стороны — в Статье VI срок действия пакта был определен на 10 лет (с автоматическим продлением на следующие пять лет, если за год до истечения срока действия договор не будет денонсирован одной из сторон), а не, как предусматривал советский проект, на пять лет. Наконец, Статья VII договора предписывала вступление его в силу «немедленно после его подписания», в то время как советский проект предусматривал вступление его в силу лишь после ратификации. Что же касается сроков ратификации, то и проект и сам договор предписывали сделать это «в возможно короткий срок». Тем самым советская сторона уступила давлению цейтнота, испытывавшегося Германией в сфере военного планирования.
От содержавшегося в советском проекте постскриптума («Настоящий пакт действителен лишь при одновременном подписании особого протокола... Протокол составляет органическую часть пакта») в самом договоре стороны бескомпенсационно отказались. В этом вопросе еще раз нашел свое отражение весь масштаб различий в исходных позициях обоих союзников: Советское правительство при составлении проекта исходило из опыта своих переговоров по заключению пактов с западными державами, надеясь таким образом обратить внимание Гитлера на неизвестный протокол и тем самым способствовать росту его неуверенности и устрашения. Не подлежавший опубликованию протокол, на который в договоре должен был указывать постскриптум, содержал перечень как стран, защиту которых от агрессии совместно гарантировали державы — участницы пакта, так и мероприятий, которые они намеревались сообща предпринимать. Напротив, для Гитлера прецедентом был антикоминтерновский пакт, то есть агрессивный союз, а потому он, вполне понятно, не был склонен привлекать внимание мира к существованию дополнительного протокола — сердцевины пакта, в которой поименно названы жертвы этого «военного союза» и описаны методы и способы их порабощения.
В глазах Сталина и Молотова теперь, после того как они получили представление о характере этого дополнительного протокола и дали на него свое согласие, судьба предложенного ими постскриптума уже перестала выглядеть важной, поскольку они ведь, поставив советскую подпись, косвенным образом поддержали германские планы «территориториально-политического переустройства», характер, масштабы и последствия которого были им еще неведомы. Сверх того шок, вызванный в мире подписанием пакта, был достаточно сильным, и обуреваемые мрачными предчувствиями массы людей, особенно в лимитрофах, ужена протяжении многих дней жаждали узнать о секретных территориальных сделках со всеми вытекающими отсюда нарушениями международно-правовых норм [1239] . В таких условиях подписавшие пакт стороны не хотел и дополнительно накалять атмосферу. На деле же отказ от постскриптума явился устранением правовой основы договора [1240] .
1239
См., в частности, доклад Крамера-Мелленберга, направленный в германское министерство иностранных дел 12 августа 1939 г., где говорилось: «В Польше ведь совершенно точно знают, каковы намерения Берлина. Считают, что намерения эти сводятся к полному расчленению Польши... Утверждают, что в Берлине намереваются установить новую границу по дуге, которая пройдет от Восточной Пруссии через район Варшавы к Верхней Силезии; кроме того, объектами германских пожеланий являются Галиция... и... Тешин. Остальные польские территории немцы якобы готовы передать России... (ADAP, D, VII, Nr. 42, S. 32).
1240
См.: P.A. Мюллерсон. Советско-германские договоренности 1939 г. в аспекте международного права, в: Советское государство и право, 9,1989,с. 105-109.
2. В результате секретный дополнительный протокол принял форму отдельного договорного текста, который, хотя и имел в преамбуле указания на его соотнесенность с пактом о ненападении, с точки зрения содержания и права не был связан с последним. В нем лишь значилось, что нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон «при подписании договора о ненападении... обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату...» В такой формулировке секретный дополнительный протокол не стал, как того желала советская сторона, «органической» или «составной частью» договора, а явился приложением к специально подписанному для данной цели соглашению, содержавшим директивы относительно третьих стран и представлявшим, таким образом, угрозу суверенитету свободных государств, что заключало в себе корни его недействительности. Вследствие этого его справедливо называют «юридически неправовой акцией», «акцией, обусловленной не правом», а «по форме и существу акцией, обусловленной силой» правящих [1241] .
1241
Интервью А. Яковлева газете «Правда» 18 августа 1989 г., а также «сообщение Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года» («Правда», 24 декабря 1989 г.).
Этот факт, возможно, явился причиной того, что Сталин, как известно, не познакомил с этим документом ни членов Политбюро, ни кого-то из народных комиссаров либо партийных и государственных функционеров, не подумав также о его ратификации. Секретный дополнительный протокол в отличие от пакта о ненападении не обсуждался ни Верховным Советом, ни правительством. Он никогда не был ратифицирован и уже по этой конституционно-правовой причине оставался недействительным. Его международно-правовая, а также в узком смысле юридическая беспочвенность вытекает также из характера приведения его в действие. «Наряду с пактом о ненападении, — заявил на Нюрнбергском процессе Фридрих Гауе, ретроспективно приоткрывая завесу над этой до тех пор неизвестной частью комплекса договоренностей, — длительное время велись переговоры об особом секретном документе... содержанием которого явилось разграничение сфер интересов двух держав в расположенной между ними части европейской территории» [1242] . Как автор текста этого секретного документа Гаус мог в особой степени помочь в его реконструкции [1243] .
1242
Gaus. Eidesstattliche Versicherung, in: Prozess, X, S. 296.
1243
Geheimes Zusatzprotokoll, in: ADAP, D, VII, Nr. 229, S. 206-207. В западной историографии никогда не было сомнения в аутентичности этого документа. Независимо от источниковедческой методологии аутентичность дополнительного протокола подтверждается уже самой историей документа. Договор и дополнительный протокол были составлены на немецком и русском языках, причем были подписаны как немецкий, так и русский тексты. Секретный дополнительный протокол был изготовлен «только в двух экземплярах. Один из них был после подписания 23 августа 1939 г. оставлен в Москве, а другой Риббентроп привез в Берлин» (д-р Зайдль, в: Prozess, X, S. 215f.). Применительно к дополнительному протоколу обе стороны соблюдали условие строжайшей секретности. Это условие было предметом самого протокола. В Берлине немецкий экземпляр хранился в особом месте в канцелярии Риббентропа. Он находился в «особым образом опечатанном конверте, который в соответствии с предписанием хранился с соблюдением особой секретности» (высказывание секретарши Риббентропа Бланк, in: Prozess, X, S. 217f.). О существовании протокола известно было только лицам из ближайшего окружения Риббентропа. Статс-секретарь фон Вайцзеккер, по его признанию, видел «фотокопию, а возможно, даже оригинал документа Один экземпляр — это была фотокопия — я держал в своем личном сейфе» (Prozess, XI, S. 318). Шла ли речь об одной-единственной или нескольких копиях и были ли они изготовлены по желанию или с ведома Риббентропа, неизвестно.
В течение 1943-1944 годов этот протокол вместе с другими документами канцелярии Риббентропа был микрофильмирован, а весной 1945 г. по соображениям безопасности был перевезен в имение Шенберг, что в Тюрингии. В последние дни войны по приказу из Берлина значительная часть перевезенных документов была сожжена. Войскам западных союзников удалось спасти часть этого важного архива и вывезти в безопасное место. Однако секретного дополнительного протокола к пакту о ненападении среди них не оказалось. Зато представитель рейхсминистерства иностранных дел Карл фон Леш смог указать руководителю британской группы по выявлению документов германского внешнеполитического ведомства то место, где он в свое время зарыл пленку, на которую были пересняты документы канцелярии Риббентропа. Пленка немного пострадала от воздействия сырости, но среди примерно 10 тысяч фотокопий листов прочих важных документов на ней сохранилась и фотокопия секретного дополнительного протокола к пакту о ненападении. По убеждению проф. Джорджа О. Кента, принявшего тогда фоторолик из рук фон Леша и в последующие годы, опираясь на него, издавшего труд «Документы германской внешней политики», «фотопленка удостоверяет подлинность протокола более четко, чем подразумеваемый оригинал. Протокол был заснят наряду со многими другими документами, достоверность которых не вызывает сомнения. И было бы труднее подделать всю пленку, нежели один документ» («Ньюсдей», 9 сентября 1988 г., с. 89).
Сверх того сохранились оригиналы относящихся к переговорам Риббентропа документов германского посольства в Москве, которые не вызывающим никакого сомнения образом подтверждают факт существования дополнительного секретного протокола. Так, посол Шуленбург вечером 25 августа 1939 г. в телеграмме № 217 сообщал в министерство иностранных дел, что Молотов в этот вечер пригласил его к себе и заявил, «что из-за большой поспешности, с которой составлялся секретный дополнительный протокол, в его текст вкралась одна неясность. В конце первого абзаца пункта 2 (два) в соответствии с проведенными... (переговорами. — И.Ф.) должно быть сказано: «разграниченной линией по рекам Писса, Нарев, Висла и Сан». Неточность использовавшейся во время переговоров карты породила у всех участников неверное впечатление, будто Нарев в своем верхнем течении достигает восточнопрусской границы, что на самом деле [не. — И.Ф. ] так. Хотя смысл достигнутой договоренности исключает всякие сомнения, он ради порядка попросил [дополнить. — И.Ф. ] спорную фразу упоминанием в перечне рек также Писсы, что можно было бы осуществить путем обмена письмами между им и мною». Шуленбург просил полномочий на то, чтобы согласовать с Молотовым вопрос о внесении такого дополнения (ADAP, D, VII, Nr. 284, S. 247)). Сделанная от руки Вайцзеккером пометка на полях указывала: «Засекретить кассеты». Дополнение к тексту было зафиксировано в специальном протоколе, который 28 августа 1939 г. был подписан Шуленбургом и Молотовым и текст которого был передан в телеграфном докладе германского посольства за № 229 (Kordt Wahn, S. 179, Anm. 2. Поскольку Кордт в это время был руководителем канцелярии Риббентропа, его свидетельство имеет особое значение).
Вдобавок Риббентроп 25 августа продиктовал сопровожденную пометкой «срочно» телеграмму №213, которая на следующий день поступила в посольство и в которой забывчивый визитер еще раз указал «на то, что подписанный 23 августа (sic!) секретный дополнительный протокол вместе со всеми имеющимися черновиками должен держаться в строжайшем секрете. Все тамошние чиновники и служащие, которые уже осведомлены о его существовании, должны дать и скрепить личными подписями обещание соблюдения тайны. Прочие сотрудники не должны получать решительно никаких сведений о существовании документа и его содержании...» (ADAP, D, VII, Nr. 309, S. 264f.). В политическом архиве министерства иностранных дел под № 644/254850 имеется документ, который содержит датированные 27 августа 1939 г. письменные обязательства сотрудников посольства соблюдать строжайшую тайну в отношении этого документа (ADAP, D, VII, Nr. 309, Anm. 2).
Если пакт о ненападении, несмотря на определенные отклонения, еще не выходил за рамки традиционных договоров такого рода, то секретный дополнительный протокол носил характер, явно противоречащий пакту Келлога — Бриана. Всякий, кому довелось увидеть этот документ, должен был в полной мере осознавать его характер. Так, статс-секретарь фон Вайцзеккер осознал, что речь шла «об очень важном и далеко идущем секретном дополнительном протоколе к заключенному тогда пакту о ненападении. Значение этого документа было потому столь велико, что он касался разграничения сфер интересов, проводя черту между теми территориями, которые при данных обстоятельствах должны принадлежать к советско-русской сфере, и теми регионами, которые в таком случае должны были войти в германскую сферу» [1244] . Этими обстоятельствами в представлении германской стороны были война, порабощение и разрушение традиционного, основанного на версальской системе политического, территориально-административного и даже социального и этнического строя в расположенных «между Балтийским и Черным морями» государствах Северной, Восточной и Юго-Восточной Европы.
1244
Высказывания Вайцзеккера (Prozess, XI, S. 317). Попытки оправдать Риббентропа, как они предпринимаются, например, Филиппом Фабри, заявляющим, что «более чем сомнительно, что Риббентроп, подписывая дополнительный протокол, подозревал обо всем этом» (Fabry. Pakt, S. 68), в свете изложенного здесь впредь не должны приниматься во внимание.
В преамбуле этого секретного дополнительного протокола обе стороны проигнорировали существовавший политический порядок в Центральной Европе, присвоив себе право покушаться на суверенитет борющихся за сохранение своей независимости государств. Эта часть протокола констатировала, что уполномоченные представители двух договаривающихся сторон обсудили вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:
«В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами».
По мнению даже отчасти посвященных в закулисную сторону событий немецких наблюдателей уже эти «особенно одиозные в тогдашней политической ситуации вводные слова» [1245] недвусмысленно указывали на то, что в данном случае речь шла о заключении «союза для войны». Согласованное таким образом «территориально-политическое переустройство» могло наступить либо в ходе военных столкновений, либо вследствие захвата и применения силы. Если для реальных германских планов такое выражение было эвфемизмом, то в отношении толкования этого текста советской стороной подобный вывод сразу делать нельзя, поскольку территориально-политическое переустройство в Польше, на которую в первую очередь были направлены интересы Германии, могло произойти и вследствие невоенного удовлетворения германских требований, а именно путем принятия Польшей германского ультиматума, касающегося Данцига и «коридора», на что, собственно, и надеялись дипломаты германского посольства в Москве. Так как германские карты были раскрыты не полностью, допустима возможность различных толкований. Правительства Великобритании и Италии в тот момент также делали ставку на мирный исход кризиса путем уступок германской стороне. Какие надежды с понятием «переустройство» связывали Сталин и Молотов, есть и остается предметом споров.
1245
Schmidt Statist, S. 445.
Во исполнение неоднократно дававшихся в ходе зондирующих переговоров обещаний о том, что все существующие между Германией и Россией вопросы на территории «от Балтийского до Черного моря» могут решаться на основе согласия, с подписанием секретного дополнительного протокола и начался этот основанный на консенсусе раздел Восточной Европы. Начался он на севере континента. Финляндию, входившую до конца первой мировой войны в состав Российской империи, решили, не спрося ее, передать Советскому Союзу. (На все запросы финского правительства, как и на последующие просьбы о помощи правительств Прибалтийских государств, в Берлине давался отрицательный ответ.) Не подлежит сомнению, что с немецкой стороны это делалось на основе существенной — увязываемой с более длительной перспективой — reservatio mentalis: Гитлер сознавал ценность сырьевых ресурсов Финляндии, особенно петсамского никеля, для германской военной промышленности и в период действия пакта дал достаточно свидетельств своей заинтересованности в такой Финляндии, которую Германия могла бы не только эксплуатировать экономически, но и использовать в военном плане — не в последнюю очередь с учетом перспективы заключительной и величайшей конфронтации — нападения на СССР [1246] .
1246
См.: GerdR. Uebersch"ar. Hitlerund Finnland 1939-1941. Die deutsch-finnischen Beziehungen w"ahrend des Hitler-Stalin-Paktes (Frankfurter Historische Abhandlungen, Bd. 16), Wiesbaden, 1978, S. 61ff.; H. Peter Krossby. Finland, Germany and the Soviet Union, 1940-41. The Petsamo Dispute, Madison, Milwaukee. London, 1968, p. 73ff.; a также точка зрения бывшего германского посланника в Хельсинки: Wipert von Bl"ucher. Gesandter zwischen Diktatur und Demokratie. Erinnerungen aus den Jahren 1935-1944. Wiesbaden, 1951, S. 146ff. По последнему аспекту см.: Gerd R. Uebersch"ar. Die Einbeziehung Skandinaviens in die Planung «Barbarossa». In: Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, Bd. 4. Der Angriff auf die Sowjetunion. Stuttgart, 1983, S.365-412.
Для Сталина и Молотова с передачей Финляндии в советскую сферу интересов свалилась гора с плеч: они в течение многих месяцев опасались, что Германия сможет утвердиться на Аландских островах, перебросив туда свои войска, и пытались не допустить этого сначала в ходе переговоров с западными державами, затем в переговорах с финляндским правительством о передаче Аландских островов и острова Ханко Советскому Союзу в аренду и, наконец, в ходе московских военных переговоров, на которых советская сторона ставила вопрос о временном занятии и использовании о-ва Ханко и Аландов. И вот теперь сверх Аландских о-вов и стратегически выдвинутого о-ва Ханко в сферу советских интересов была включена вся финская территория. О подобном повороте дела Сталин мог столь же мало мечтать, сколь мало Советское правительство политически, а Красная Армия в военном плане были подготовлены к практической реализации такой договоренности.