Чтение онлайн

3. Позиция Сталина. Остается выяснить вопрос о позиции Сталина в этой «игре за русскую благосклонность». Сначала два предваритель­ных замечания:

— Внешняя политика Советского правительства в период от Мюн­хена до подписания московского пакта должна рассматриваться на фо­не агрессивной экспансионистской политики «третьего рейха». Вырвать ее из этого «генетического» контекста означало бы заведомо не справиться с ее освещением. Хотя в ведущейся ныне в Советском Союзе полемике об эре сталинизма вообще во главу угла ставятся преступле­ния, совершенные Сталиным по отношению к советскому обществу, нельзя при оценке определенных его мероприятий и решений игнори­ровать также контрастный внешний фон. Справедливо это утвержде­ние a fortiori, в частности, по отношению к решениям в сфере внешней политики: внешняя политика Сталина во времена национал-социализма в Германии не может рассматриваться в отрыве от факта огромного нарастания мощи Гитлера в Центральной Европе и от его захватниче­ских планов в Восточной Европе, простиравшихся вплоть до Урала. Уместно напомнить, что проистекавшая из этих планов реальная угро­за нависла дамокловым мечом не только над советской системой (ста­линского образца), но и над русским государством как таковым и над всеми жившими под советской звездой нерусскими народами с их тра­диционными ценностями, подрывая само физическое и нравственное их существование. Выведение этой угрозы задним числом за рамки рас­смотрения означало бы шаг в сторону изолированного подхода к факто­логии, неисторического метода ее рассмотрения, неадекватного сложной и многообразной реальности.

Напротив, сравнительный, «генетический» метод рассмотрения распознаёт в важных внешнеполитических мероприятиях Советского правительства при Сталине рефлекторную трансформацию увиденной реальной опасности в защитное мышление и планирование сохранения государственной и личной власти. Поэтому необходимо, на мой взгляд, избегать опрометчивого принципиального отождествления методов внутренней и внешней политики Сталина [1315] , как бы к этому ни побужда­ли иные его действия в период становления и функционирования пакта о ненападении. Подобное отождествление в содержательном плане должно было бы предполагать всеобъемлющее знание внутренних по­будительных мотивов и механизмов принятия внутри- и внешнеполи­тических решений, которым историческая наука уже по причине все еще остающихся частично недоступными необходимых документаль­ных материалов едва ли может располагать. В методологическом плане и западная историография не исходит из безусловной взаимозависимо­сти внешне- и внутриполитических процессов. По этой причине пока что можно лишь с серьезными оговорками настаивать на аксиоматичности органичной взаимосвязи между внутренней и внешней полити­кой Сталина, как это стали утверждать в последнее время [1316] . Если же попытаться заняться этим вопросом систематически и всесторонне, то следовало бы в интересах более адекватной интерпретации советской истории поставить его и наоборот, а именно: не создал ли — отнюдь не необоснованный (по крайней мере психологически) — страх Сталина перед войной империалистических держав против Советского государ­ства вообще (как продолжение интервенционистских войн) и перед за­хватнической войной со стороны Германии в частности особую сеть взаимозависимостей для его внутренней политики и, как следствие, не кондиционировал ли этот страх его репрессивную систему?

— Ведь если в условиях тогдашней международной ситуации был отнюдь не небезосновательным страх Сталина перед внешним нападе­нием, то и его озабоченность внутриполитической безопасностью Со­ветского государства тоже была не необоснованной: в случае нападения на СССР наряду с существованием Советского Союза и сохранением советской власти как таковой на карту была бы поставлена и личная власть Сталина, а вдобавок под угрозой оказалось бы и существование многонационального российского государства в его сохранившихся по­сле окончания первой мировой войны границах. Столкнувшись с этим, историк оказывается в двойственной положении. Если он в принципе признаёт за политиком право выбора средств, которые способны обес­печить это сохранение даже в самом сложном положении ценой мини­мальных жертв, то он обнаружит в шагах Сталина определенную логику. Если же он, напротив, убежден, что этот человек и группа его соратников не имели никакого права руководить страной, и что совет­ское государство в этой форме не имело никакого права на существова­ние, то он будет склоняться к тому, чтобы поставить под сомнение моральные мотивы и политическую ценность любого правительствен­ного мероприятия, направленного на обеспечение существования этого государства. Многочисленные западные, а также — с недавних пор — русские, прибалтийские, польские и другие интерпретаторы образа действий Советского правительства в описываемой ситуации исхо­дят — сознательно или неосознанно — из этой позиции: они критикуют действия Советского правительства летом 1939 г., в действительности ориентируясь при этом не в последнюю очередь на послевоенные реаль­ности.

Западной историографии, придерживающейся подобного подхода, хотелось бы посоветовать максимально серьезно пересмотреть свои соб­ственные предпосылки: если у ж она не в состоянии солидаризироваться с насущно необходимым «генетическим» объяснением определенных — в немалой степени исходивших с немецкой земли—процессов и событий, то, по крайней мере, должно было бы заставить ее задуматься то увеличе­ние мощи и престижа, которого СССР добился в результате ошибочных расчетов правителей германского деспотического государства. Если воля относительно слабой России 1939 г. к выживанию не находит никако­го резонанса, то успех сильной России 1945 г. должен был бы побудить к размышлению, а не — как это имело место—к запугиванию угрозой! Такой подход более понятен, когда его придерживаются восточноевро­пейские историки—например, историки, представляющие прибалтий­ские народы, — в свете реальностей военной и послевоенной истории этих народов. Однако и здесь недостает определенной внутренней ясно­сти и полной готовности отдать себе отчет в собственных побудительных мотивах, а иногда также открытости вовне и последней — конечно, по­литической—откровенности и прямоты.

Если в предыдущих рассуждениях в центр политических оценок тех процессов и событий, которые привели к заключению пакта Гитле­ра — Сталина, было поставлено германское посольство в Москве, то сделано это не без причины: его дальновидный политический прагма­тизм поднял его над тогда еще не просматривавшимся достаточно четко сочетанием конфронтаций, враждебных поляризаций и подозрений. В противоположность воззрениям национал-социалистского руководст­ва да и открытым или завуалированным пожеланиям жаждавших реви­зии сложившихся реальностей политиков других государств оно по ряду причин, в том числе — не в последнюю очередь — по причине глу­бокого уважения к народам Советского Союза, исходило из реально­стей Советского государства, даже отмеченного печатью сталинского централизма. Поэтому оно находило мало промахов в образе действий Советского правительства вплоть до самого заключения пакта. Если и историография готова к этому, то она тоже найдет поведение Советско­го правительства в период от Мюнхена до заключения московского пак­та — образ действий, измеренный по собственным предпосылкам этого правительства [1317] , — до известной степени понятным и приемлемым.

Сталин был серьезно встревожен приходом Гитлера к власти. Уже в том самом году он прервал военное сотрудничество. Год спустя, когда в результате подписания германо-польского пакта о ненападении (26 ян­варя 1934 г.) существовавшее до тех пор в Восточной Европе равнове­сие сил оказалось нарушенным, он попытался сначала побудить Германию к отказу от притязаний на Прибалтику, а затем увлечь груп­пу причастных государств идеей договорного закрепления безопасно­сти этого региона. Попытка не увенчалась успехом. Советская внешняя политика сделала из этого «необходимые выводы» и в 1935 г. полностью переориентировалась на союз с западными державами, предполагав­ший также вовлечение эвентуальных «буферных государств».

Германо-советские отношения были и остались глубоко заморо­женными. Кроме известных дипломатических демаршей 1934 г., ника­ких других советских прощупываний готовности германской стороны к переговорам историками не отмечено. Утверждение о якобы испытывавшемся Сталиным расположении к Гитлеру даже в кульминацион­ные моменты германо-советской конфронтации 1935 — 1939 гг. было и остается мифом. И даже если бы в его основе и лежало некое достовер­ное ядро (на это могли бы указывать слова восхищения, употребленные Сталиным в кругу своих товарищей для характеристики «молодца» Гитлера [1318] ), то все равно оно ограничивалось бы тайным, негласным расположением, — в практике внешнеполитической деятельности, ко­торая в реальной действительности должна стимулироваться какими-то иными побудительными мотивами, а отнюдь не мотивом эвентуальной личной любви-ненависти, оно вплоть до заключения пакта и — при критическом рассмотрении — даже в период действия пакта не находило никакого отражения.

В течение 1936 — 1938 гг. Советское правительство, как и прави­тельства Франции и Великобритании, с растущей озабоченностью сле­дило за ростом мощи национал-социалистской Германии. От этих международно-политических перемен неотделим был и «большой тер­рор». Он призван был создать свободное от конфликтов, гомогенизиро­ванное общество, которое в критические моменты, демонстрируя монолитную сплоченность, выполняло бы волю единого «вождя». В от­личие от параллельных унификационных процессов, которые стиму­лировались Гитлером в Германии и в конечном счете работали на его планы завоевания мирового господства, мероприятия Сталина могли проводиться преимущественно лишь под углом зрения превентивных и оборонительных мотивов.

Под воздействием отрезвляющего опыта, связанного с неудержи­мым продвижением германского вермахта на восток (аншлюс Австрии) и с незначительной эффективностью созданного в Европе союзного противовеса (Судетский кризис), главная забота Сталина переключи­лась на Украину и Прибалтику. Поведение Франции и Англии на Мюн­хенской конференции, а также последующий образ действий этих стран в их двусторонних отношениях с Германией добавили Советско­му правительству и его дипломатии массу новых тяжелейших разоча­рований, усугубивших антиимпериалистическую подозрительность советской стороны. Одновременно крайне сузилась внешнеполитиче­ская дееспособность Советского Союза: исключенное, невзирая на свою принадлежность к западной союзной системе, из сообщества спо­собных вести переговоры наций и загнанное в ситуацию международ­ной изоляции, Советское правительство к началу октября 1938 г., когда явно нарастала угроза войны, имело в своем распоряжении лишь весь­ма ограниченный выбор возможных внешнеполитических шагов. Та­ковыми могли быть:

1) продолжение усилий ради возведения — совместно с западными державами — здания коллективной безопасности с использованием возможностей Лиги Наций, несмотря на имевшийся в обоих случаях отрицательный опыт;

2) ориентация на самоизоляцию, а также на одностороннее усиле­ние своих собственных рычагов воздействия и на самостоятельное про­ведение мер на случай войны;

3) проведение политики союзов с лимитрофами;

4) путь договоренностей с противником.

Все четыре варианта решений к этому времени были уже либо недо­статочны для эффективной оборонительной политики, либо в значи­тельной мере обесценены. В то время как первый вариант по причине остававшихся в силе предпосылок британской политики умиротворе­ния был трудно реализуем в тот конкретный момент и потому если и сулил необходимую безопасность, то лишь в отдаленной перспективе, три других по различным причинам представлялись временными ре­шениями: второй — уже по причине двойного бремени, порожденного активностью Японии и перспективой войны на два фронта под знаком антикоминтерновского пакта, — был осуществим лишь в ограничен­ных пределах. Третий в краткосрочной перспективе разбивался о со­противление большинства стран, которые могли здесь иметься в виду. Наконец, четвертый казался Советскому правительству в значитель­ной мере ошибочным не только по идеологическим и политическим со­ображениям, оно отдавало себе отчет в том, что противник пойдет на подобную договоренность лишь по тактическим соображениям кратко­срочного характера. Следовательно, подобная договоренность могла «пройти» только при условии разрыва всех прочих международно-политических нитей. Неудовлетворительность этих вариантов делала Со­ветский Союз в условиях изоляции в высокой степени уязвимым — факт, который не мог не подтолкнуть Сталина и его действующие орга­ны внутри страны и за ее пределами к максимальной бдительности и гибкости при переориентации на новые пути.

В первые месяцы этого трудного с точки зрения выбора междуна­родно-политических ориентиров времени (октябрь 1938 — январь 1939 г.) Сталин полагался исключительно на усиление собственных рычагов воздействия, которое сделало необходимым определенное эко­номическое умиротворение. Постепенное ослабление его озабоченно­сти относительно Украины и относительно германо-польского антисоветского военного союза явилось для него первой передышкой. К тому же Гитлер впервые стал проявлять по отношению к нему коррект­ность (12 и 30 января 1939 г.). Действительно ли данный сигнал был воспринят Сталиным с величайшим вниманием, пока что не поддается документальному подтверждению. Пожалуй, это вполне могло бы быть реальностью, так как Сталин просто обязан был внимательнейшим об­разом реагировать на любую пробивающуюся извне инициативу.