Чтение онлайн

В сердце загорается петарда.

– Своей симпатичной мордашкой?

– Пф-ф-ф… Нет.

Определенно подразумевается «да». Я практически вижу, как у Слоан вспыхивают щеки. Хорошо бы позвонить ей по видеосвязи, но тогда она узнает, что я стою напротив ее дома, как больной на всю голову дурак: не желая спугнуть и притом отчаянно мечтая быть рядом, отчего мозги решительно едут набекрень.

– Я натерла нужное количество сыра. Занимаюсь спаржей, – тихонько говорит она.

– Как закончишь, поставь на огонь кастрюлю с водой и добавь соли.

– Хорошо.

На заднем фоне слышатся шорохи и стуки. Я закрываю глаза и, прижавшись затылком к дереву, пытаюсь представить, как изящно Слоан держит в руках кухонный нож. Не знаю, чем может возбуждать это зрелище, но мне становится жарко, как и в тот раз, когда я представил ее на сцене. Или за столиком моего ресторана, согнувшуюся над рисунком…

– Почему ты работаешь аналитиком данных? – внезапно спрашиваю я.

– В «Виамаксе»?

– Да. Почему не стала художницей?

Долгая пауза. Наконец Слоан фыркает. Бьюсь об заклад, что она залита румянцем до самых ушей.

– Роуэн, никто не станет покупать картинки с птицами.

Странно, что она заговорила на эту тему после того, как в ресторане глядела на свой рисунок с таким видом, будто готова спалить его вместе со столиком, а заодно и со всем зданием. Решила сразу закрыть больной вопрос, который не давал ей покоя? Подобная откровенность совершенно не в ее духе.

– Почему нет? Ты можешь стать художницей. Рисуешь прекрасно.

– Не могу, – отрезала Слоан твердо и решительно, словно ставя точку. – Мне нравится то, чем я занимаюсь. Да, не такое будущее я представляла себе в детстве, как и все подростки, наверное. Однако дрессировщиком дельфинов становится не каждый. – Она хмыкает и снова делает паузу. Я не тороплю ее с ответом. – Искусство вызывает у меня дурные ассоциации. Раньше я любила рисовать, могла часами стоять за мольбертом. В какой-то момент увлеклась и скульптурой. А потом… все изменилось. Теперь я изредка делаю черно-белые наброски карандашом, а больше ни на что не способна. Творчество меня больше не радует. Разве что моя паутина; вот она – настоящее произведение искусства.

Слоан невольно открывает передо мной душу, и я жадно вслушиваюсь в каждое слово. Меня тоже в жизни потрепало, но таланта я не утратил.

Какие же испытания выпали на долю этой девушки, раз она потеряла способность видеть мир в красках?

– Я всегда хотел стать поваром, – признаюсь вполголоса. – Даже в детстве.

– Правда?

– Ага.

Я опускаю взгляд на носки ботинок, вспоминая тесную кухню в Слайго, где мы с братьями сидели долгими вечерами. Одни, без взрослых, в темном холодном доме.

– Лахлан приносил продукты, я готовил. Наш младший братец рос привередой, так что приходилось изощряться и выдумывать новые рецепты. Кухня стала для меня убежищем. Норой, где можно чувствовать себя в безопасности.

– Не зря кулинарию называют искусством.

– Ага. Благодаря моим экспериментам с едой в доме становилось веселее.

По крайней мере, отцовские приступы ярости, спровоцированные алкоголем и наркотиками, не обострялись вдобавок голодом. Иногда, если отец был в состоянии соображать, то не избивал меня до полусмерти, а пинками загонял на кухню. Умение готовить стало для меня своеобразной защитой. Не сказать, что надежной броней, и все же хоть каким-то спасением. Подушкой, способной смягчить удар…

– Наверное, мне повезло. В конце концов умение готовить стало еще одним кирпичиком, позволившим нам с братьями начать новую жизнь.

Слоан долго молчит. Когда она решается заговорить, голос у нее звучит меланхолично.

– Жаль, что вам пришлось столько пережить. Но я рада, что твои таланты остались при тебе.

– А мне жаль, что ты больше не любишь рисовать.

– Мне тоже. Спасибо, что делишься со мной своими умениями. Оказывается, тереть сыр – это… – Она протяжно выдыхает, словно набираясь храбрости. – Весело.

Я театрально изумляюсь:

– Неужели? Я не собирался тебя развлекать!

Слоан хихикает, и я с ухмылкой даю ей новые инструкции. Когда блюдо готово, мы продолжаем болтать. Слоан спрашивает, нет ли у меня чего-нибудь съестного, чтобы составить ей компанию за ужином, и я достаю из кармана злаковый батончик, завалявшийся после перелета. Грызя его, болтаю со Слоан о всякой чепухе. О жизни в Роли. О Бостоне. О любимой еде. О напитках. Обо всем на свете.

Ухожу я только после ужина, когда Слоан начинает мыть посуду, отвернувшись от окна.

На следующий день все повторяется. Я опять жду за деревом, пока мальчишка принесет пакет с продуктами, заработав очередную сотню. Слоан звонит мне, и мы готовим жареные креветки с фетой и полентой. На сей раз я захватил с собой салат и могу разделить с ней трапезу. Мы говорим про работу. Про любимые развлечения. Немного про Альберта Бриско и последствия нашего к нему визита. Бриско обвинили в нескольких убийствах. Слоан этим довольна. Я молчу, что полиции пришлось тайком подкинуть несколько улик.

На третий день я прячусь за другим деревом, ближе к дому, чтобы слышать разговор с мальчишкой. Слоан засыпает его вопросами, но тот держится. Надо отдать ему должное, парень упертый. Выглянув украдкой, я вижу, что Слоан разочарована. Когда курьер приходит ко мне за деньгами, я спрашиваю, что он намерен делать со своим богатством. Мальчишка отвечает, что копит на приставку, поэтому я даю ему еще двести долларов.

Слоан готовит стейк – филе-миньон из японской мраморной говядины с гарниром из запеченной брюссельской капусты. На сей раз она заметно нервничает: боится передержать мясо. Впрочем, выходит у нее прекрасно. Судя по фотографии, блюдо получилось идеальным, средней прожарки. Во время еды Слоан мурлычет под нос песенку. Мы говорим про нашу родню. Точнее, это я рассказываю про братьев. Ей поделиться нечем. Ни сестер, ни братьев у нее нет. Родители, слишком занятые собственной жизнью, звонят пару раз в год: на день рождения и Рождество. Говорить о них Слоан не хочет. Видимо, не любит вспоминать свое детство. Я прекрасно ее понимаю – лучше, чем кто-либо.

На четвертый день я долго стою за деревом и наблюдаю за нужным домом. В какой-то момент Слоан открывает дверь, выходит и оглядывается, нахмурив брови. Когда она смотрит в мою сторону, я прячусь. Мальчишки сегодня нет. Продуктов тоже.

Слоан возвращается в дом и запирает дверь. На окне дергается занавеска.

Выждав несколько минут, я сажусь в арендованную машину и еду в аэропорт. В кармане пиликает телефон: пришло сообщение. Я держусь из последних сил. Прочитаю потом, когда вернусь в Бостон.

Иначе велик шанс, что я выскочу из самолета на лету и рвану обратно на Жасмин-стрит.

Несколько часов спустя, крепко сжимая телефон в ладони, я наливаю щедрую порцию виски поверх хрустящих кубиков льда, устраиваюсь в любимом кожаном кресле, снимаю ботинки, вытягиваю ноги и только тогда смотрю на экран.

Ожидание – лучшая мука на свете. Алкоголь обжигает горло. Я открываю последнее сообщение.