Чтение онлайн

Он постоял на обрыве, окидывая взглядом раскинувшееся перед ним пространство, прислушиваясь, как утихомириваются в нем возмущенные мысли, и дальше пошел по дорожке. Ждали его в клинике с рассказом о визите в обком партии.

Видел из окна кабинета Егор Афанасьевич, как из-за угла здания Центрального универмага вывалилась толпа с плакатами, увидел и оператора с телекамерой, и студийный автобус. Вот, подумал, приехали киношники, снимают какой-то фильм про революцию, про демонстрации. Это хорошо. Вон и плакат «Вся власть Советам!» — развернулся к нему лицом во всю ширь. Однако что-то там было не так.

Стоп! Что ж они, дурни, «Советам» не через «ять» написали и без твердого знака! Всмотрелся он внимательней и разглядел в толпе милицейские фуражки, которые никак не вязались с фильмом о революционных временах. Разглядел он и мечущегося человека, узнав в нем председателя горисполкома Бориса Сергеевича Голованова. Этому-то уже тем более там было не место. Да и вообще толпа оказалась не из тех времен.

«Ба! — дошло наконец, — Это... это...» — он даже слов не нашел для определения такого безобразия — все слова были опасны, горячи и такой едкой конфигурации, что не укладывались на языке. Метнулся он к телефону, схватил уже трубку, но оглянулся и встретил ехидный взгляд Генерального. «Ну? — говорил Генеральный. — Допрыгался?»

— А-а! — замахал Егор Афанасьевич руками, бросился вон из кабинета и в приемной, прикрыв плотно дверь, зашипел громко и придушенно на Софью Семеновну, пальцем тыча в телефон:

— Генерала Пряхина! Отыскать! Срочно!

Испуганная Софья Семеновна набрала номер начальника Управления МВД и, услышав ответ, робко протянула трубку.

— Иван Кириллыч?! — все тем же свистящим шепотом закричал Егор Афанасьевич. — Что у тебя там происходит! Какие безобразия!!

— Где? Где? — засуетился Иван Кириллович Пряхин.

— У тебя под носом! Разуй глаза-то, в окно выгляни! Чтоб через пять минут!.. — бросил трубку и крадучись, словно опасаясь увидеть черт знает что, подошел к окну и выглянул. Несколько посетителей в приемной и Софья Семеновна ошарашенно смотрели на его квадратный бюрократический зад.

Отсюда не слышно ему было, как крякнул, затрещал радиотелефон в милицейском «газике» на площади и вылился из него бархатистый начальственный мат:

— Приходько, так твою...! Ты что там миндальничаешь! С хулиганами миндальничаешь! Может, ты сам в демагоги записался?

— Так брать? — оживился вконец запыхавшийся, потный подполковник Приходько.

— Ты... соображай головой! Чтоб через пять минут пусто было!

— Ага, значит брать! Вот теперь ясно! А то...

Видел из окна приемной Егор Афанасьевич: выкатили на площадь два милицейских фургона с решетками на окнах, задние дверцы их распахнулись, и высыпало еще человек десять милиционеров — подмога. Воодушевленный подполковник Приходько во главе своего войска лихо врезался в толпу демонстрантов, расчленил ее, милиционеры окружили обе половины и стали теснить к фургонам. Уже начали отделяться от толпы наиболее прыткие, прорывались сквозь заслон и разбегались по прилегающим улицам. Вот уже понесли кого-то за руки, за ноги к распахнутым дверям фургонов, протащили кого-то по асфальту, кому-то ловко поддали коленом. Смялись, поникли плакаты, исчезли, втоптанные в грязь мечущейся, топочущей массой, все больше демонстрантов прорывалось сквозь жидкую милицейскую цепь и рассеивалось, но достаточно и поглотили ненасытные зевы «черных воронов» — мелькали в них разгоряченные, растрепанные головы, тянулись оттуда руки. Опустела вскоре площадь, остался мусор — поломанные палки, растоптанные полотнища, клочки бумаги и несколько сбитых с голов шляп. Захлопнулись двери, тронулись, покатили «черные вороны».

Егор Афанасьевич вдохнул полной грудью воздуха, отлепился от окна, и взгляд его упал на притихших посетителей, мелькнуло во взгляде недоумение. Недоумение и неудовольствие.

— Приема не будет, — сказал он Софье Семеновне.

В этот момент дверь в коридор распахнулась, и проскользнул в нее ректор Медицинского института Алексей Борисович Покатилов. Лицо его тревожно вытянулось, и правое ухо выставилось вперед, словно прислушиваясь к неясным сигналам опасности, во всех же прочих частях его тела читались смирение и покорность. Перед собой он нес пухлый портфель, как бы защищаясь, отгораживаясь им, ноги в лакированных ботинках осторожно ступали с носка на пятку, будто нащупывали путь, в глазах застыл тревожный вопрос.

Егор Афанасьевич ему рукой нетерпеливо махнул — давай, мол, проходи быстрее, в дверях кабинета обернулся и повторил теперь уже для всех:

— Товарищи, приема не будет. Чрезвычайные обстоятельства.

И двери поплотнее прикрыл — и первую и вторую. И обернувшись, грозно уставился на Алексея Борисовича.

— Ну?! — спросил, наступая и сверля его правым глазом.

— Что «ну»? — боязливо попятился ректор.

— Ты что же это делаешь, а? Сейчас, когда в стране перестройка, когда вся страна... — Егор Афанасьевич мельком глянул на портрет Генерального.

— Подожди, Егор, — развел руками, взмахнул портфелем Алексей Борисович. — В толк не возьму, о чем ты?

— Не возьмешь?! А вот прочти, тогда возьмешь, тогда дойдет до тебя!

Он схватил со стола и ткнул ректору прямо в нос свернувшееся наподобие бинокля заявление профессора Чижа. Алексей Борисович отшатнулся, левой рукой хотел поймать бумагу — не попал; тогда из правой руки выронил портфель и ухватился за нее обеими руками. Портфель грянул об пол с глухим утробным звуком.

— Читай! — приказал Егор Афанасьевич и заходил по кабинету быстрым нервным шагом.

Алексей Борисович бумагу развернул и опустился на краешек подвернувшегося стула. Ногой нащупал и придвинул к себе портфель. И по мере того как читал, тревожная бледность сползала с его лица, и наливалось оно цветом недозрелого арбуза. Глазки, сузившиеся, похожи стали на арбузные семечки. Кончил читать и еще этими самыми глазками бегал по бумаге — оттягивал время, собирался с духом, даже на оборотную сторону заглянул. Егор Афанасьевич остановился перед ним и саркастически с носка на пятку, с пятки на носок покачиваясь, спросил:

— Что скажем, почтеннейший ученый муж? Что ответим по поводу сей эпистолы?

Алексей Борисович, держа бумагу в левой руке, указательным пальцем правой в негодовании в нее ткнул:

— Эт-то... эт-то клевета! Я в суд на них!.. Сволочи!

— Ой ли? Ты мне говоришь? Дурак ты, ей-богу! В суд! Да об этих ваших махинациях каждый малец от Благова до Москвы знает, только никто до сих пор подобных заявлений не писал. Просто всем наплевать было. Какой там суд, господь с тобой!

Ректор напыжился, надулся, обидчиво запыхтел, посматривал исподлобья, из-под белесых бровей на Егора Афанасьевича и понемногу в арбузных его глазках затеплилось понимание, соображение какое-то, пытливо они забегали теперь по лицу секретаря. Вдруг сполз он со стула, бухнулся на колени, прополз и обхватил ноги Егора Афанасьевича.

— Егор! — промолвил он и всхлипнул.

— Ты... с ума сошел! Встань сейчас же! — отбивался Егор Афанасьевич.

В этот момент тонко звякнуло в кабинете — Егор Афанасьевич испуганно оглянулся на портрет и увидел окаменевшее от гнева лицо Генсека, даже показалось, что желваки ходят от крепко стиснутых зубов. Впрочем, возможно то была игра отраженного стеклом света.

— Тьфу! — плюнул Егор Афанасьевич и энергичней стал выдирать ноги из цепких рук ректора. — Да пусти ты! — изловчился, выдернул одну ногу, запрыгал на ней, выдернул и вторую и отбежал на безопасное расстояние. — Ты что же думаешь, это тебе шутки? Это, друг мой, официальный документ, и я обязан дать ему ход. А как же! Вот так, дорогой. Хоть ты и член бюро обкома, — он развел руками: ничего, мол, не поделаешь. Сам же косился опасливо на портрет.