Чтение онлайн

Раздавались в подъезде шаги — легкий цокот, перестук женских каблучков слышался уже совсем рядом, на втором этаже, вот-вот завернуть они должны были на предпоследний лестничный пролет. Узнал их Аркадий Семенович, вернее, дрогнувшим сердцем догадался, что это те самые... И — бог мой! Что произошло! Покорежило Аркадия Семеновича, что-то внутри его рухнуло и разбилось вдребезги, стали руки и ноги чужими, непослушными. Так замерев, скосил он глаза вверх, в просвет между лестничными маршами.

Вот уже шаги заворачивали — некуда было бежать, неотвратимо надвигалась встреча.

Показалась в просвете черная модная туфелька на низком каблучке и в ней, затянутая в черный же чулок, узкая стройная нога, по ошибке, должно быть, попавшая в каменные городские дебри, потому что наверняка природой она предназначалась для какого-нибудь легкого, воздушного лесного бега. Она, она! — обдало Аркадия Семеновича ликующим страхом. Явилась и вторая нога-монашенка, и обе они заскользили вниз перед его изумленным взором. В изумлении этом не помнил он, как поднялся на первую площадку лестницы и там прижался задом к холодной каменной стене, будто бы давая дорогу даме, и опять скосил вверх блудливый взор. И тут же увидел ее всю — Прекрасную даму, как назвал он ее про себя однажды, давным-давно — в наимоднейшем широкоплечем плаще белого цвета, который увивался вокруг ее тонкого тела, словно бы забегал вперед то справа, то слева, прокладывая путь в толпе, словно бы кричал: расступись, расступись! Хотя никого, кроме Аркадия Семеновича, в подъезде не было. Насмешливая полуулыбка, забытая на Земле когда-то какой-то греческой богиней, мерцала в сумрачном свете, в неясном облаке темных волос. «Покорить и властвовать! Покорить и властвовать!» — вызванивал каждый шаг. Прошелестело, шибануло Аркадия Семеновича ароматом бог весть каких стран, опалило насмешливой синевой. Хлопнула дверь, затихло все.

Несколько мгновений постоял он в ошеломлении, потом тихонько поплелся к себе на второй этаж. Еще витал, кружился в сиреневом полусумраке подъезда ее аромат, разлетался гулко цокот каблучков. Обитала Прекрасная дама — мозг его не поворачивался по отношению к ней выработать грубое слово «жила» — где-то на верхних этажах, то ли на четвертом, то ли на пятом. Не знал он, кто она такая, почему вдруг объявилась в их подъезде несколько лет назад. Просто вот так же спустилась однажды сверху, словно с небес. И все, пропал Аркадий Семенович. Иногда видел он ее в компании таких же красивых женщин и добротных, пахнущих коньяками мужчин. Жизнь там, наверху, протекала загадочная, небесная, куда Аркадию Семеновичу доступа не было.

Поднялся он на свой этаж, к двери квартиры своей, увешанной электрическими звонками с фамилиями жильцов, нарочито долго шарил в кармане якобы в поисках ключей — жаль было уходить из подъезда, расставаться с воздухом, который вот только что, минуту назад, обнимал ее, в котором обитали еще, может быть, отставшие от нее частицы, какие-нибудь там молекулы, оставленные дыханием. Ключи, однако, сами скользнули в ладонь, как ни отгонял их Аркадий Семенович, и ничего не оставалось делать — только открыть дверь; и он открыл и вошел, с сожалением оглянувшись. Шибанул в нос запах жареной с луком картошки, хлобыстнули по ушам звуки скрипки — бился и стонал в тесном полутемном коридоре Сен-Санс, изуродованный, хромоногий, спотыкающийся; бился, рыдал и плакал. Играл сосед Коля — биолог, кандидат наук. Врал, конечно, безбожно, но что за важность? Он ведь не на концерте, не хочешь — не слушай, главное, чтобы в душе у Коли все пело правильно, и душа его выливалась в мир из-за неплотно прикрытой двери, улетала черт знает куда, в какие выси. Старуха Акулина Васильевна вывалилась из кухни на шум открываемой двери и, увидев Аркадия Семеновича, подмигнула ему юмористически, бровью повела в сторону Колиной комнаты, головой задергала, указательным пальцем тыкать стала: смотри, мол, играет! Невольно Аркадий Семенович в том же юмористическом духе приподнял брови, кивнул: да, играет.

— Очередная! — зашептала Акулина Васильевна, словно мог услышать ее Коля сквозь рыдания скрипки.

Аркадий Семенович руками развел: что ж делать — жизнь! И поскорее от старухи проскользнул в свою комнату, поплотнее прихлопнул дверь, чтобы не слышать, как изливает Коля душу очередной своей даме сердца. Не всякая дама могла выдержать подобное излияние. Обычно где-то на середине концерта дверь распахивалась, из нее, чертыхаясь, вылетала жертва Колиной страсти, и раздраженный топот сотрясал пол в коридоре, словно вбивали гвозди. Да, не всякая могла выдержать, поэтому в сорок лет все еще был холост Коля.

Впрочем, был холост и Аркадий Семенович, хотя в жизни своей никогда не играл на скрипке. И сейчас в холостяцком алюминиевом чайнике вскипятил воду, щедро сыпанул в него заварки и стал ждать, когда напитаются чаинки влагой, а напитавшись, умрут и утонут, отдав аромат свой и соки. И пока заваривался чай, нарезал колбасу и батон, наделал щедрых, увесистых бутербродов, но все еще оставалось время, и он в нетерпении заходил по комнате из угла в угол, с вожделением предвкушая трапезу.

От окна к двери и обратно кружил Аркадий Семенович, и такой же в точности Аркадий Семенович кружил в старинном трюмо, установившемся между окном и шкафом, подернутом уже легкой плесенью, с ободранной местами амальгамой, но еще гордо возвышавшемся над прочей мебелью — простеньким шкафом тридцатых годов и пружинным полутораспальным матрасом. Были еще: письменный стол, придвинутый к противоположному краю окна, а за ним потертое кресло с выпиравшими пружинами, но те и вовсе не принимались в расчет — настолько стары были и убоги в глазах спесивого трюмо. Из презрения к ним оно излишним даже считало отражать их в своей глубине, поэтому на их месте там зияла черная дыра в бесконечность.

Но именно они — письменный стол и кресло — любимчиками были у Аркадия Семеновича. Письменным столом он отгородил себе уютный уголок от остального пространства, а кресло, хоть и потертое, хоть и выпирали из него пружины, было покойно и удобно. Отсюда, если повернуть слегка голову налево, открывалась перспектива улицы, выходящей к Малой Невке, к самому небу над Финским заливом. И предназначались они не для пустяковых дел, а для писания, для таинства, так сказать, — самого святого дела в жизни Аркадия Семеновича. Поэтому естественно, что старое трюмо завидовало и ревновало.

В кружении по комнате, в ожидании, несколько раз нечаянно взглядывал Аркадий Семенович на своего двойника в отраженном мире, потом вообще остановился около трюмо и посмотрел на себя внимательным долгим взглядом — посмотрел в профиль и в фас. Каким-то предстал он сегодня перед Прекрасной дамой? Ничего хорошего, конечно, он там не увидел: слегка сутулая, узкоплечая фигура, волосы встрепаны, в глазах голодный блеск... Нет, не предмет. «Не предмет», — криво усмехнувшись, прошептал он и лицо еще приблизил к стеклянной поверхности. И вдруг двойник глянул на него оттуда глазами отца — свинцовыми, с мутноватой поволокой глазами, какими запомнились они Аркадию Семеновичу. Изображение в зеркале раздвоилось, как на испорченной фотографии, однако размытый, сместившийся в сторону силуэт вовсе не был Аркадием Семеновичем. Вгляделся он внимательней — ба! отец! вылитый отец! От отца же еще один силуэт отскочил в сторону и изобразился в виде отцова брата, дяди Васи. От них и дальше пошли отскакивать силуэты в глубь зеркала, словно бы выстраиваясь в затылок друг другу. В ближайшем из них еще узнал он деда, а дальше пошли лица мужского и женского пола совершенно незнакомые, но можно было догадаться, что это все пращуры Аркадия Семеновича, прадеды и прабабки, и длинный, запутанный строй их уходил далеко-далеко, к самому горизонту. Менялись прически, менялись одежды. Были среди них франты и девятнадцатого, и восемнадцатого, и бог знает еще каких веков. Были и пропойцы — оборванцы с синюшными, опухшими рожами.

Завороженно вглядывался Аркадий Семенович, а ряды пращуров как бы протекали мимо, исчезая где-то за спиной, открывались все новые и новые картины и лица. Вон и татарин промелькнул с кривой саблей, а вон и полуголые пошли личности, едва прикрытые звериными шкурами и совсем голые. Запрыгали, завертелись на деревьях приматы, разевая клыкастые пасти, дальше же пошли вообще какие-то невообразимые чудища — полурыбы, полузвери. Все смешалось, закрутилось в белесом тумане, в вязкой и трясущейся, как студень, массе, и вдруг в сверкающем, пронизанным вселенским светом веществе всплыла и остановилась, слегка колеблясь, странная фигура с волнисто очерченными краями...

— Клетка! — воскликнул пораженный Аркадий Семенович.

По логике, по всему ходу этого спектакля предположить можно было, что это самая первая прародительница Аркадия Семеновича, самое начало его нынешней сути.

— Ну-ну, а дальше? Дальше что?

Поколебавшись, распалась клетка, рассыпалась на множество молекул, те же в свою очередь на атомы, микрочастицы и субчастицы, и вообще черт знает что там происходило — такого нигде не проходил Аркадий Семенович. В результате же всех превращений и манипуляций высветлилась где-то, в таком пространстве, которое и определить-то невозможно было, крохотная точечка, скорее воображаемая, чем реальная — абсолютно малая частица, как можно было догадаться.

— Абсурд! — разочарованно махнул рукой Аркадий Семенович. — Такого не может быть. Не может быть абсолютно малой точки, не может быть никакого «конца» или «начала».

Кто-то подмигнул ему в зеркале, хохотнул смущенно и вроде бы рукой успокаивающий жест сделал в пространство. Возможно, впрочем, что никого там и не было. Однако та самая воображаемая, якобы абсолютная точка вдруг раздвоилась, завертелись снова субчастицы и микрочастицы, образуясь в атомы и молекулы, а вон уже и клетка-прародительница заколебалась — все, одним словом, закрутилось в обратном порядке. Замелькали полурыбы-полузвери, запрыгали по деревьям приматы, а вон и татарин промелькнул с кривой саблей, промелькнули франты и оборванцы, промелькнула физиономия дяди Васи и, наконец, сам предстал Аркадий Семенович, двойник.