Чтение онлайн

Тойра, в то время - армейский исповедник, год спустя вернулся в Иншгурру и занялся поисками форэйасов.

Но главное: из всех, кто участвовал в том сражении у Гнутой Скалы (которая так четко изображена на рисунке!), умел рисовать - именно Трескунчик.

Он был форэйасом, но об этом не догадывался никто из его боевых товарищей, даже он сам - не догадывался. А когда заболел той проклятой лихорадкой - умер, хотя лечили Трескунчика не самые худшие врачеватели. Вот в чем дело: форэйас, начавший вспоминать, о том, что он только часть чего-то большего, рано или поздно умирает, человеческое сознание оказывается не в состоянии "переварить" воспоминания Преданного Забвению вот какой невеселый каламбур получается.

Подобное происходило не только с Трескунчиком; вдоволь настранствовавшись по Иншгурре, Тойра узнал еще о двух случаях "лихорадки". С тем же исходом.

Вот только потерять Найденыша он не имеет права! Теперь, когда знает о Носителях едва ли не больше любого другого человека в Отсеченном, когда начинает догадываться, что делать - и с Носителями, и с Лабиринтом, теперь нельзя ошибаться. Искать следующее воплощение форэйаса, бывшего когда-то Трескунчиком, возможно, придется слишком долго. Даже учитывая то, что с некоторых пор Тойра начал догадываться: вопреки легендам, Носители заново воплощаются в Ллаургине примерно в одних и тех же местах. Таких точек должно быть семь, он вычислил пока только три. Одна из них Тайдонский округ, оттуда родом был Трескунчик, там же Тойра нашел мальчика, который сейчас безжизненно лежит на постели Ог`Тарнека.

– Не надо меня делить!

Из-за занавески, отделяющей спальню отца настоятеля от его же гостиной, доносится игра флейты - негромкая, баюкающая, умиротворенная.

И резкий, властный ритм, который Тойра начинает отстукивать на крышке махонькой тумбочки рядом с изголовьем кровати, кажется неуместным. Позванивает металлическая кружка, подпрыгивают священные статуэтки зверобогов - Тойра прерывает на мгновение стук, чтобы поставить кружку на пол и смести фигурки туда же; потом продолжает. Флейта за занавеской вздрагивает, но по-прежнему играет свое.

Тойра улыбается ("Молодец монах!") и принимается вплетать в рваный ритм стучанья слова - строчка за строчкой, куплет за куплетом.

– Яд из крови, яд из раны, яд из сердца

прочь!

Я не скрою, это страшно, если в двери

ночь;

если стонет, если молит, если шепчет:

"Дай!"

но не стоит верить волнам. Жертвою

не стань!

Он придумывает их на ходу, увязывая одно слово с другим, как вяжет теплые носки любимому внуку бабушка: стежки ложатся ровно, хотя где-то, возможно, нитка растрепалась, а где-то, может, стоило бы уложить другой стежок, чтобы получилось тоньше, красивее. Но Тойре не до красивостей, в жесткий ритм он вплетает смысл, который должен просочиться через вязкую пелену Найденышевого беспамятства.

– Море вечно, ночь безбрежна, в небе

вой зверей.

Ветер вещий веет-бредит: "Внемли

мне скорей!

Знаешь, мальчик, ты игрушка, подчинись,

смирись.

Нет - сломаем! Нет - разрушим! Спину гни,

молись!"

Ты не слушай, правда лжива.

Ночи - дверь закрой.

Знаешь, лучше расскажи-ка,

как ты жил, герой.

Слушай душу, верь лишь сердцу,

остальное - прах!

Жар ли, стужа, - есть спасенье

в отблесках костра.

Тойра почти кричит - и он видит, как губы мальчика начинают подрагивать, как трепещут крыльями мотылька веки.

"Давай, Трескунчик, давай! Держись! Возвращайся!"

Коль сияешь - так и будешь

ты сиять вовек.

Если знаешь - не забудешь,

что ты - человек.

Яд из крови, яд из раны, яд из сердца

вон!

Путь не пройден: горе ль? радость?

этот выбор - твой!

Удар ладони - громкий, как будто Тойра забивает последний гвоздь в дверь, в которую стучится ночь из выговора.

Всё. Теперь остается только ждать. Брат Виккел будет играть столько, сколько сможет, потом его сменит Тойра... еще кого-нибудь найдут - и так до тех пор, пока Найденыш (именно Найденыш, а не живущий в нем форэйас!), поддетый на крючок мелодии, не вынырнет сюда, в то, что люди называют реальностью.

И если это произойдет, Тойра постарается, чтобы мальчик никогда не вспомнил о том, что привиделось ему в бреду, никогда в сознание Найденыша не проберутся воспоминания Носителя.

...Разве только иногда, в снах, которые, просыпаясь, он будет помнить весьма и весьма смутно.

Тойра наклоняется и подбирает с пола разбросанные статуэтки Сатьякала, ссыпает их на тумбочку. Туда же ставит кружку.

Вглядывается в бледное лицо, кажется, начинающее чуть розоветь - хотя, конечно, это самообман: изменения, даже если они начались, не могут проявиться так скоро.

И все-таки.

– Выживи, мальчик, - шепчет Тойра.
– Выживи, не сдавайся. Да, я намерен сделать тебя своим орудием и оружием, но... я обещаю, я клянусь тебе, что не забуду о том, что ты не только форэйас, но и человек. И когда-нибудь, когда настанет время, я все расскажу тебе.

"Живой или мертвый", - добавляет он мысленно.

Поднимается и выходит из спальни, оставляя Найденыша наедине с мелодией флейты, с нечеловеческим прошлым и неопределенным будущим.

...Глядя из своего сновидения-бреда на случившееся тогда, Фриний так и не сможет увидеть лица своего учителя - того лица, лица сорокапятилетнего Тойры, - учитель будет поворачиваться к Фринию спиной.

Всегда - спиной.

И Фриний-Найденыш стонал во сне: там, на кровати, и здесь, в коридорах Лабиринта...

* * *

Змея - толстенная, иссиня-черная, явно ядовитая - ждала за дверью.

Гвоздь вполголоса ругнулся и присел, чтобы рассмотреть гадину повнимательнее. Ну да, точно ядовитая - у них у всех головы как бы треугольные, а в "щечках"-то как раз отрава и таится.

Вот пакость!

Кровь у змеи была, как и полагается, красной и вязкой, и уже начала подсыхать. Натекло ее немало, и голова, отсеченная от туловища, но лежавшая рядом, казалось, плавала в этой луже. Гвоздь поддел голову кинжалом, словно боялся (а что?
– в глубине души действительно боялся!) этой головы: вот сейчас возьмет да и оживет. Но нет, никаких чудес, никаких воскрешений, никакого священного сияния и пророческих слов - обычная дохлая змея.

Другое дело, что совсем не обычен сам факт присутствия ее в комнате Гвоздя и господина Туллэка; а впрочем, только на первый взгляд необычен.

Иначе как бы молчаливый тайнангинец вдруг оказался в этой самой комнате и застукал здесь конюха? То-то же.

Значит, зашел, чтобы подложить свинью, то есть, в данном случае змею, подложил, заметил мальчонку и поволок за ухо на правый суд? Похоже на то. Почему подложил разрубленную? А это предупреждение. (Тут бы спросить: "О чем можно предупреждать таким образом?" - но разве ж разберешь этих тайнангинцев, к тому же господин Туллэк наверняка-то знает, о чем). Откуда Айю-Шун змею взял? Да откуда их обычно берут - словил или купил у какого-нибудь торговца змеями (и, выходит, держал, мерзавец, живой в одном из сундуков как минимум пару дней, позже у него случая-то купить или поймать не было). Теперь возможность подвернулась - вот он и подбросил. А пацану велел молчать - если тот вообще что-нибудь заметил, он, небось, о другом в тот момент думал.