Память сердца
Шрифт:
После смерти Иосифа Сталина вся жизнь Василия была посвящена рвущему душу стремлению очистить имя отца от наносной политической шелухи, клеветы, досужих домыслов и пошлых обывательских сплетен. Человек горячий и эмоциональный, он готов был на амбразуру броситься, чтобы защитить имя отца. На знании его натуры и строили свою тактику опытные психологи от власти и политики, поставившие своей целью уничтожить, втереть в пыль вслед за отцом и имя сына – Василия.
По высылке в Казань Василию запретили носить фамилию Сталин, выдали паспорт на имя Джугашвили. Пользуясь широтой его натуры, гостеприимством, как рассказывал Гузанов, тем, что Василий очень любил праздники, застолье, вокруг младшего Сталина постоянно терлись какие-то люди, приносили спиртное. А потом в газетах громко кричали о том, что сын Сталина спился…
Собирались вместе идти на избирательный участок – и вдруг смерть! От гриппа!..
Похороны. В горсточке друзей снуют незнакомые люди в одинаковых пальто и шляпах… Виталий рассказывал, Василия хоронили власти. Официально. На могиле поставили столбик с надписью «Василий Джугашвили». Спустя несколько дней на могиле появился добротный памятник с надписью «Василий Сталин». Памятник быстро снесли и организовали милицейский пост.
Когда мы с Гузановым посетили кладбище и остановились у могилы с табличкой «Василий Джугашвили», Виталий шепнул мне, украдкой скосив глаза на милиционера:
– Вон, видишь? Дежурят…
Милиционер стоял в сторонке; чувствовалось, что он явно «не в своей тарелке»: сняв фуражку, вытирал платком лоб, тер фуражку изнутри. Вот надел ее и, поглядывая на нас, отошел. Недалеко… Вернулся снова поближе к нам, закурил… Мы ушли, не стали дразнить гусей…
Позже Гузанов перебрался в Москву, работал главным редактором Киностудии Министерства обороны СССР, где потом и я работал режиссером. И жили мы недалеко друг от друга – словом, многое нами, очень многое обговорено, обсуждено, осмыслено. И снова тема судьбы Василия Сталина в рассказах Виталия – одна из самых животрепещущих.
Я рассказывал ему, как в тридцатых годах впервые увидел Василия у нас во дворе бахрушинского дома, куда они с моей двоюродной сестрой, его одноклассницей, приезжали ко мне за стенгазетой. Василий тогда был аккуратным школьником в темно-синей форме с белым воротничком и белыми манжетами. Как тогда наша классная руководительница настойчиво ставила нам в пример скромность, аккуратность и прилежание сына вождя!.. А Виталий рассказывал с горечью, как обстоятельства и люди превратили Василия в необузданного пьющего человека. За что?! Только за то, что он был сыном вождя и хотел носить фамилию – Сталин.
Будучи сценаристом документального кино, драматургом, человеком очень эмоциональным, приученным со студенческой скамьи изучать жизнь и проникать в суть явлений, Виталий Гузанов не мог быть просто равнодушным наблюдателем, пройти мимо судьбы, как он говорил, «друга с большой буквы». Он переживал жизнь Василия как свою, рассказывая о нем, не мог сдержать свой гнев. Голос у него менялся, глаза наполнялись слезами, мог и ложку сломать, и тарелку опрокинуть – он переставал владеть собой. Василий был для него не просто другом, он был олицетворением нашей противоречивой действительности. Гузанов мечтал поведать людям о том, что знал и что угнетало его душу. «Нужно только время, – твердил он. – Я расскажу правду всему миру»! Он писал тогда книгу о Японии и, видимо, какими-то подтекстами, эзоповым языком хотел высказать в ней свои потаенные мысли о правителях и их судьбах, о Василии Сталине, его отце и придворной «политбюровской» возне, – сценаристы всё это могут и умеют. А может быть, он выжидал, что придет время и для отдельной книги, уж очень ярко рассказывал он о своем друге, неординарном, самобытном человеке.
Время, увы, не пришло. Виталий Гузанов ушел в мир иной… Так уж получается, что ничего нет крепче власти и сил, ее укрепляющих и поддерживающих.
Виноватая тыква
В теплый майский день шел я на работу. Было около девяти часов утра. Настроение хорошее. Не спешу… Пока просмотришь вчерашний монтаж, резервные дубли, расставленные или висящие на софитах, по обе стороны монтажного стола, подложенные ролики, глянешь в сценарий, – рабочее состояние – творческое – приходит только к десяти часам. Словом, сам монтаж начинался после десяти. Вот тут уж не подходи. Не мешай! Убью!..
Итак, подошел к проходной. Женщины из охраны сдают смену: разговоры, смешки, сплетни – ну, как это всегда у женщин. Не скучают. Семечки тыквенные лузгают. Одна из них – моложавая, симпатичная, всегда улыбчивая, похоже, незамужняя или вдовушка, сияет, приветствуя:
– Рустам Бекарыч, здравствуйте! Вот, угощайтесь! – и оделяет меня двумя-тремя семечками.
Я поздоровался, поблагодарил и, не задерживаясь, прошел на территорию студии.
Недалеко от ворот, слева в маленьком домике помещалось все студийное командование. Этот домик у нас назывался «Белым домом». Под окнами домика разбита клумба. Женщины в синих халатах из общества озеленения занимаются посадкой цветочной рассады, придерживаясь какого-то только им понятного рисунка. Ну и я одну крупную семечку, подаренную на проходной, возьми да и воткни по центру клумбы! Так просто, от хорошего настроения, от теплого весеннего солнышка, от радостного ощущения весны – внес свою лепту в озеленение! На вопросительные взгляды женщин я пояснил в шутку:
– О-о!.. Это привезенный из Испании неповторимый цветок. В Кремле перед дворцом растет! – и пошел дальше, к себе в монтажную.
Недели через две гляжу – росток, сантиметров пятнадцать! Я не поленился, вернулся на проходную к женщинам:
– Девчонки, там по центру клумбы я семечко ваше посадил, похоже, принялось. Вы поглядывайте, может, и поливать будете…
– Да-да! – хором ответили на проходной.
К осени по центру клумбы среди цветов выросла огромная тыква, килограммов на пятнадцать. Ора-а-анжевая, красавица! Дыни не надо, вместо дыни бы съел!
Со стороны дороги тыква не бросается так нахально в глаза, как из окна замполита. Он пришел после отпуска на работу, открыл окно – и помертвел: тыква!.. За что? Кто?! Кто посмел?! Если бы он окно раньше открыл, не принял бы эту тыкву как оскорбление по своему адресу: ну, зеленый росток; ну, цветет крупными желтыми цветами, – даже красиво! Кто мог помешать расти тыкве? Вот и выросла «на халяву»!.. Но тут, пока он был в отпуске – и вдруг наглая усмешка природы: громадная, оранжевая! Прет, ну просто прет в глаза! В окно лезет!..
Он начал выяснять осторожно, исподволь, кто автор этого творения. А-га!.. Режиссер Мамин, сукин сын. Ну, погоди!.. Вызывает:
– Рустам Бекарович! У нас на Украине тыкву кидают жениху вслед, когда отказывают ему. Или дома, вместо отказа, вместо слов – перед женихом тыкву на стол выставляют, и все село знает, в окна глядят, пальцами показывают… То есть, гм– гмм… А у вас как?
– Что как? – я вначале действительно не понял, что ему от меня надо.
– Ну когда тыкву кладут или кидают вслед? Как у вас?
– У кого «у вас»?
– У мусульман! Вы же татарин?
Я начинаю понимать, к чему он клонит, и внутри меня, словно бесенок какой зашевелился:
– Да! Но я родился в Москве и единственное, что могу сказать о тыкве, то ее все едят!.. И мы тоже едим с кашей. В салатах… – Чем больше он напрягался, закипал, тем веселее мне становилось: ну надо же – идиотизм полный! – Я не пойму вас…
– Ну, да-да! – он начинает раздражаться. Но виду-то показать нельзя! Вообще, он по сути своей был эдакий «человек в футляре», скользкий какой-то, плоский, за очки все прятался. Думается, и в армию-то он пошел ради формы, ради погон и чина, дающего власть, а не служить Отечеству. Это у него во лбу впечатано.