Чтение онлайн

– Вот стало быть...
– рассказывал он, - поначалу показалось мне, будто давние времена вернулись, и мы - Скшетуский, Кушель, Вершулл и я снова в Лубнах вместе. И только, когда мне рано утром казачок ведро воды умыться принес, глянул я на себя - а волосы на висках седые, нет, думаю, не тот я, что был, но, впрочем, иной раз кажется, что пока желания прежние остаются, то и человек прежний.

– В самую точку попал! Видно, там на свежей травке да на приволье и разум твой сил набрался, потому что никогда еще столь быстрым не был. Как говорится, охота пуще неволи! Нет лучшего лекарства от меланхолии.

– Что правда, то правда, - добавил пан Маковецкий.
– Там у Михала колодцы глубокие, потому как родников поблизости нет. И вот скажу я вам, как выйдут на рассвете солдаты к колодцу, как заскрипят журавли, просыпаешься да встаешь с такой охотой, что готов господа бога благодарить за одно только, что на свете живешь.

– Ой! Вот бы мне туда на денечек!
– воскликнула Бася...

– Тут только одно средство, - сказал пан Заглоба, - выходи за пана ротмистра замуж.

– Рано или поздно пан Нововейский ротмистром станет, - вставил словечко маленький рыцарь.

– Ну вот!
– в сердцах воскликнула Бася, - я, чай, не просила вместо гостинца пана Нововейского везти.

– А я и не его привез вовсе, а сладости да орешки. Панне Басе здесь сладко будет, а ему там, бедняге, горько.

– Вот и отдали бы все ему, пусть грызет орешки, пока усы не вырастут.

– Полюбуйся на них, - сказал Маковецкому Заглоба, - так они всегда, одно только утешенье, что proverbium* гласит: <Кто кого любит, тот того и бьет>.

_______________

* Пословица (лат.).

Бася промолчала, а пан Володыёвский, словно бы дожидаясь ответа, весело взглянул на ее юное, освещенное ясным светом лицо, которое показалось ему вдруг таким красивым, что он невольно подумал: <Черт возьми, до чего хороша, плутовка, глаз не оторвешь!..>

Впрочем, и еще какая-то мысль промелькнула у него в голове, потому что он тотчас же обернулся к кучеру:

– А ну гони!

Бричка после этих слов покатилась так быстро, что какое-то время все ехали молча, и только, когда колеса заскрипели по песку, Володыёвский сказал:

– И какая вдруг Кетлинга муха укусила! Перед самым моим приездом, перед выборами - уехать...

– Англичанам столько же дела до наших выборов, сколько до твоего приезда, - ответил Заглоба, - впрочем, Кетлинг и сам в горе великом, оттого что пришлось ему уехать и нас покинуть!..

Бася уже хотела было добавить: <Не нас, а Кшисю>, но что-то удержало ее, и она не сказала ни слова ни об этом, ни о Кшисином решении уйти в монастырь. Женским чутьем она угадала, что обе вести могут причинить пану Михалу боль, заставить его страдать. Эта боль отозвалась в ее душе, и она при всей своей живости вдруг умолкла.

<О Кшисиных помыслах он и так узнает, - подумала Бася, - но коли пан Заглоба не проронил ни словечка, лучше и мне помолчать>.

А тем временем Володыёвский подгонял кучера.

– Живей! Живей!

– Лошадей и всю кладь мы в Праге оставили, - говорил пан Маковецкий Заглобе, - и поехали сам-четверт, хоть и время к ночи, но на месте нам не сиделось.

– Верю, - отвечал Заглоба, - видели, чай, какие толпы в столицу съехались? За заставами биваки да торговые ряды - ни пройти, ни проехать. Чего только люди о нынешних выборах не говорят! Дома при оказии все расскажу...

Тут пошли разговоры о политике. Пан Заглоба все старался исподволь выведать позицию стольника, а потом, обернувшись к Володыёвскому, спросил без обиняков:

– Ну а ты, Михал, на чьей стороне будешь?

Но Володыёвский вместо ответа вздрогнул, словно только пробудившись, и сказал:

– Может, они уже спят, а может, мы их увидим сегодня?

– Спят, наверное, - отвечала Бася, и ее чуть сонный голос прозвучал как колокольчик, - но проснутся и непременно выйдут вас встретить.

– Так ты полагаешь, душа моя?
– радуясь, спросил маленький рыцарь.

И, снова взглянув на Басю, освещенную светом месяца, невольно подумал: <Ах, черт возьми, до чего хороша!>

До дому было уже рукой подать. Отворив ворота, въехали во двор. Тетушка и Кшися мирно спали, только слуги были начеку, ждали пана Заглобу с барышней к ужину. В доме началась суета; Заглоба велел будить людей, накрыть столы.

Пан стольник хотел подняться к жене, но она, услышав голоса и шум, догадалась, кто приехал, и, наспех накинув платье, сбежала вниз, смеясь и плача от радости; возгласам, объятьям, расспросам, милой болтовне и смеху не было конца.

Пан Володыёвский не сводил глаз с двери, за которой скрылась Бася и откуда вот-вот должна была появиться Кшися, светящаяся тихой радостью, оживленная, с блестящими глазами, с незаплетенной в спешке косой, но гданьские часы, стоявшие в столовой, мерно тикали, время шло, подали ужин, а дорогая его сердцу девушка все не появлялась.

Наконец вышла Бася, но одна, серьезная и какая-то пасмурная, подошла к столу и, придерживая рукой свечу, сказала пану Маковецкому:

– Кшися к ужину не выйдет, нездорова она, и просит вас, дядюшка, подойти к дверям, ваш голос услышать хочет.

Пан Маковецкий тотчас же встал и вышел, а следом за ним и Бася.

Маленький рыцарь нахмурился и грозно сказал:

– Вот уж не думал, что сегодня не увижу панну Кшисю. Правда ли, что она расхворалась?

– Да полно! Здоровехонька, - отвечала пани Маковецкая, - но только не до нас ей.

– Отчего вдруг?

– А разве почтеннейший пан Заглоба не говорил тебе о ее намереньях?

– О каких намереньях, бога ради?

– В монастырь уйти надумала.

Пан Михал заморгал глазами, как человек, который не расслышал, что ему говорят, потом изменился в лице, встал, снова сел; в одно мгновенье на лбу его выступил пот, он отирал его рукавом. В комнате воцарилась гробовая тишина.

– Михал!
– позвала его сестра.

Он окинул блуждающим взором ее, пана Заглобу и вдруг произнес страшным голосом:

– Уж не проклятье ли надо мною?

– Михал, побойся бога!
– воскликнул Заглоба.

ГЛАВА XVIII

Этим возгласом маленький рыцарь полностью выдал тайну своего сердца, и, когда он, сорвавшись с места, стремительно покинул комнату, пан Заглоба и пани Маковецкая долго глядели друг на друга в изумлении и тревоге. Наконец пани Маковецкая сказала: