Паноптикум
Шрифт:
* * *
Вылет должен быть утром. Охраны дома не было, не было даже Аслана. Потому что Эмин приехал и в них во всех отпала всякая необходимость.
Я лежала на постели и не отрывала взгляда от двери ведущей в душ. Вышел с полотенцем вокруг бедер. На ходу что-то печатая в телефоне, пошел к кровати и повалился рядом на живот, не глядя заграбастав меня и притянув фактически под себя. Дописал смс. Пара звонков, разговоры на басурманском. Они когда-нибудь оставят его в покое?..
Я перевернулась на спину, разглядывая его осунувшееся лицо. Круги недосыпа под глазами, бледная кожа. И ощущая капельки влаги под пальцами мягко помассировала его затылок. Он устало прикрыл глаза, перешел на русский, сказав абоненту что все вопросы они будут решать завтра и отключил звонок.
Отложил телефон и поставив руку над моим плечом, ослабил узел полотенце на моей груди. Кожа к коже, и он просто навис сверху, глядя мне в глаза.
Я смотрела на него, пропитывалась им. Так жадно и открыто. Смотрела в его темные теплые глаза и чувствовала себя ребенком, который получил долгожданный подарок, нашел его под елкой в самый волшебный в детстве праздник.
Это так сокровенно, потому что я никогда такого не чувствовала, никогда не была тем самым ребенком у елки. Но вот внутри все в трепете и дрожи и так на грани счастья, настолько заполняющего душу, что просто хочется расплакаться и рассмеяться.
Это так невыразимо, просто невыразимо необходимо ощущать близость его тела. Тепло его кожи на моей, покрывающейся от этого мурашками. Это так важно, так непередаваемо важно чувствовать его прикосновения подушечками пальцев, уходящие сейчас вниз по ребрам. Импульсы от его прикосновений по нервным волокнам, теплом в сердце, наслаждением в разум. И я хотела его. Хотела до безумия. Его голос, такой будоражащий, всегда негромкий, очень глубокий. Его смех. Совершенно особенный, разложенный на тоны, вплетающийся в струны души, трогая их, заставляя губы невольно растягиваться в ответной улыбке. Мой внутренний магнит и компас с таким сложным механизмом, с таким магнетически прекрасным и опасным строением, мой вектор и надежда. Свет и его отсутствие. Дар и да, проклятье.
Любовь это когда хочется любить, а не чувствовать, что тебя любят. Хочется любить каждой клеточкой тела, каждой мыслью, каждым душевным порывом. И это делает такой уязвимой, когда улавливаешь отражение того же самого в глазах, вглядывающихся в твою глубину. Такой уязвимой и такой сильной. Это ощущаешь в одном воздухе, которым дышишь с ним, а вдох и выдох сливаются и звучат в унисон. И ничего больше не нужно, никаких потребностей, обстоятельств, совсем ничего, только одно важно — его близость, и я приму его любого. Потому что я его знаю. И на кончике языка вертится это «я тебя знаю», когда я смотрю в его глаза, когда я вижу те самые отражения того что благоговейно напитывает силой и слабостью все внутри. Он не был моим, никогда им не был. Был моим наваждением и моим помешательством поначалу, а сейчас частью. Он был частью меня. Необходимой. Бесценной. И реакции моего тела срываются в дрожь, потому что я вижу то же самое. И снова поддаюсь к нему навстречу одновременно с ним и иду ко дну под его тихим шепотом: «моя», прежде чем он прильнул к моим улыбающимся губам поцелуем.
Мы никогда не будем идеальными, да и куда нам, парочке психопатов… но мы всегда будем слышать дыхание. В унисон.
И мы сгорали этой ночью. До тла.
* * *
Как только мы вышли из-за аэропорта, ему позвонили. Мы шли к машинам, ожидающим невдалеке, я бросила взгляд на его лицо, и его взгляд мне не понравился. Как и твердо сжатая челюсть.
— Что-то можно сделать? — Эмин кивнул Гураму, забиравшему мой рюкзак и открывающему мне дверь. — Когда будет известно?..
Я поняла, кто ему звонит и что говорит парой секунд позже. Когда мне набрала сестра. И сообщила что у Степаныча развилась печеночная недостаточность и подозревают пневмонию. И все это вместе дает очень плохую перспективу. Вылет откладывается. Их вылет.
Закончив звонок я посмотрела на Эмина, курящего рядом в окно и разговаривающего уже на басурманском. Когда он закончил, не переводя на меня взгляда от экрана телефона ровно и спокойно сказал:
— Давид возвращается с Берлина сегодня вечером. Прилетит сюда и вместе помчите в Москву.
Я сглотнула и сжала его пальцы. Он посмотрел на наши руки и, вздохнув, притянул меня к себе, перекидывая мои ноги через свое колено и плотнее придвигая мое напряженное тело.
Время дома тянулось, телята не отходили от меня ни на шаг. Ближе к вечеру позвонил Эмин, сказал, что поедем на ЗКС. Отвлечь пытается.
Почти отвлек.
Мы уже покидали тренировку, когда произошел неприятный эксцесс. Я остановилась в воротах, рядом со мной стоял Рим. Эмин разговаривал с кинологами о грядущем экзамене на ЗКС в паре метров от нас, поглаживая уши глядящего ему в рот Доминика.
Я пошла к машине и, оскользнувшись, попыталась взять равновесие, отступила назад и придавила лапу идущего вслед Рима. Вскинувшегося и рявкнувшего.
Я испуганно обернулась, чтобы увидеть как Рима с громким рычанием просто сметает с лап Доминик, и они, вцепившись друг в друга, покатились по обледенелому тротуару. Мгновение и Асаев молниеносно оказался рядом с ним. Пинком отшвырнул громко заскулившего Рима и резко вжал за шею в землю порыкивающего и скалящегося Доминика.
Рим откатился на полметра от них и тут же встал, чтобы снова броситься вперед, но резко вскинутая ладонь и мрачный взгляд Эмина заставили его остаться на месте. Доминик зарычал, вцепляясь взглядом в Рима, и Эмин вжал его шею в мерзлый асфальт сильнее, заставив рык сорваться на хрип и прекратить все попытки встать.
— Эмин, я Риму на лапу насту… — перепугано начала я.
— Ты можешь ему хоть вилы в задницу воткнуть, а он должен это позволить. Позволить молча и без сопротивления, а он почти напал. За это и огреб от Доминика. — Спокойно произнес Эмин, расслабляя пальцы на шее Доминика, но тут же снова их стискивая, потому что пес попытался резко вскочить. — Ход у него правильный, проучающий, только агрессии много. Увлеклись слишком, уже другое стали выяснять. Риму намордник, шлейку и в багажник. Аслану скажи, что едем за город. Я с этим праведником в другой машине поеду, не успокоится никак. Будут в парной шлейке ходить до посинения сегодня, жрать, срать и спать вместе, а то охуели совсем. Драться начали, статус выяснять. Оба на одном положении, охуевшие… И пусть Аслан наберет Басову, перенесет нашу с ним свиданку на десять вечера. Иди.
Пошла. Рим как-то подхрамывал нехорошо. Пробежалась пальцами по его ребрам, но он не отреагировал, значит целые. Когда коснулась задней лапы вздрогнул. Эмин, вышедший минут через пять, за которым понуро опустив голову плелся Доминик, отмахнулся и сел в подъехавший автомобиль.
Дорога за город, парная шлейка, мы с Асланом поодаль от машины, припаркованной на обочине. Эмин курящий на заднем сидении, опустив ноги на ступеньку.
Телята, не отличающиеся особой грацией и ловкостью толкаясь и периодически падая, грустно ходили по снегу метрах в десяти. Ходили молча. Страдали. Это было видно. И мне было их очень жалко, но без разрешения Эмина я их расцепить не могла.
Но мне было их жалко, поэтому каменное сердце Асаева дрогнуло под моим умоляющим взглядом. Он сказал Аслану дать мне поводки, а мне было выдано царское позволение расцепить шлейку сидящим передо мной затравленным телятам.
Асаев, все так же балакая на басурманском вышел из машины, на ходу потягиваясь пошел ко второму внедорожнику, стоящему поодаль.
Я только отцепила Доминика, отдав Аслану его шлейку и начала расстегивать ремни Рима, когда произошел полный пиздец.
— На землю! — внезапно заорал Эмин, я испуганно обернулась и Аслан повалил меня в снег, придавливая собой, а Асаев посмотрел на Доминика и жестом указав за свой внедорожник, к которому на сумасшедшей скорости по трассе приближался автомобиль и громко скомандовал, — фас!