Чтение онлайн

— Выбросьте из головы, Ваше Величество! — говорила королева. — Обычная птаха, живёт на дереве, ест каких-то букашек. То ли дело у Вашего Величества: дворец — здоровенный, стол от разных закусок ломится. Только скажите: «Хочу птичьего молока!» — вам тотчас подадут!

— Только не птичьего! — гневно закричал король. — Птичьего молока выпьешь — сам засвистишь, все мозги высвистишь.

— Хорошо, Ваше Величество, пейте коровье!

— Ну, не дурак ли он, этот соловей? — рассуждал король. — Почему на дереве живёт у колёсника? Ему бы в королевском дворце поселиться.

— Он маленький, но не хочет ни с кем делить свою славу! — отвечала королева.

— Но делит же он её с Тео… Как там его… который колёса мастерит?

— Ну и ладно, Ваше Величество, пускай делит. Ведь у него только молоток во дворе поёт. Птичка и прилетела, чтобы выгнать этот стук из его головы. А то ведь недолго и свихнуться.

— Слушай, надо его подманить! — осенило вдруг короля. — Принеси-ка мне молоток! Посмотрим, у какого окна будет петь соловей!

Тут Его Величество соскочил с трона и начал стучать молотком в огромную пустую бочку, перевёрнутую для громкости вверх дном. И даже послал королеву проверить, слышно ли во дворе Теодора. Там было слышно.

Чтобы рука у короля не заболела, стала и королева помогать: стучала маленьким молоточком.

Стучат они день, два — соловья не видно. Только слышно, как поёт он вдали. Бросил король молоток и стал рассерженный ходить из угла в угол.

«Ладно, — думает, — раз эта противная птица нас не признаёт, — мы её накажем. Пусть Теодор колёса мастерит, хоть круглые, хоть квадратные, — а от соловья следа не останется!»

И вот однажды полетел соловей к речке воды напиться, а вернулся — нету гнезда. И он узнал от колёсника Теодора, что приходил королевский слуга. И принёс этот слуга королевскую шляпу.

— Слушай приказ короля! — сказал слуга. — Запрещается соловью растить своих птенцов на твоём дереве. Здесь дуют сильные ветры и идут дожди. Будешь ещё за это держать ответ перед королём! И вот сам Великий Крошка снял свою шляпу, чтобы положить в неё гнездо! Вместе со шляпой велено разместить это гнездо на самом высоком дереве в королевском дворе!

И слуга залез на дерево, снял гнездо, сунул его в шляпу и ушёл.

Напрасно соловей повсюду искал своё гнездо. Король обманул колёсника.

Шляпу с птенцами привязал королевский слуга к паровозу, к самой трубе, чтоб увёз их поезд на край света и на край неба, где так холодно, что песня дрожит и боится вылететь изо рта.

— Не захотели петь во дворце — пусть там попоют, — ехидно говорил король.

Что было делать соловью? Не задумываясь отправился он искать птенцов.

Летит, летит, а края света не видно. Иногда вроде бы свист паровоза слышен. Но как не спешил певец — догнать птенцов не мог. Летит — перья теряет. И вдруг увидел, что под ним — глубокая пропасть и вот-вот он в эту пропасть упадёт. Ослабели крылья.

— Где вы, мои птенчики? — успел лишь промолвить он, и тут произошло чудо: перья в один миг отросли и получились новые крылья.

Не ел соловей, не пил. Так исхудал, что воздуху было легче его держать. Но и дорога дальняя была, стёрлись в конце концов новые крылья.

— Где вы, мои птенчики? — снова вымолвил он, и тут получил вторые крылья.

Решил он тогда лететь через море — дорога короче. Но море-то огромное, а присесть передохнуть негде. Видит — и эти крылья стираются.

— Где вы, мои птенчики? — прошептал он в последний раз — и не упал в бескрайнее море. Правда, на этот раз выросли совсем маленькие крылышки.

А море всё не кончается. Не видно берегов. Вдруг смотрит соловей: корабль плывёт, — присел на мачту передохнуть.

День и ночь плыл корабль. Наконец увидел соловей край земли.

Там нашёл он своих птенцов… Подросли, конечно, за это время, но главное — живы! Живы! Это были его птенцы! Все трое! Он их сразу узнал!

— Господи! — сжалось сердце у соловья. — Пёрышки у них есть, а крыльев… нету!

— Это папа! — пискнул старший птенец. — Точно!

И птенцы прильнули к певцу. Гнездо их — старая шляпа — давно уже не грело, всё продырявилось за это время.

— Как же вы жили? — спросил отец.

— Мы слышали, что ты летишь сзади! — сказал младший птенец. — Твоё сердце стучало нам: тук-тук! тук-тук!

— Это был поезд, — погладил его старший птенец.

— Не-ет, это было сердце отца.

И отец рассказал, с каким трудом он долетел до них и как вырастали у него новые крылья.

— Неужели это были наши крылья? — спрашивал младший.

И только тут понял певец, что летел он на крыльях своих птенцов.

— Ну что же, дети, если не можете летать — идём пешком. Дома нас ждут верные друзья: крошка Теодор и его соседи. Только на родине у птиц вырастают новые крылья!

И они пошли домой пешком: впереди — певец, за ним — птенцы. Шли сначала по берегу моря, потом искали дорогу по звёздам.

Когда-нибудь они обязательно дойдут до дома. А пока все крошки — жители Панталонии — вечером перед сном обязательно бросают на дорогу два или три зёрнышка. Кто знает, может, как раз в эту ночь пройдёт мимо их ворот певец со своими птенцами.

Крошка-всадник оглянулся и только сейчас заметил, что следом за ним идёт мальчик.

— Эй, кого ищешь? — крикнул всадник.

— Фэт-Фрумоса. [2]

Крошка-всадник хотел уж пошутить: что, мол, он и есть Фэт-Фрумос, — но решил, что мальчик ему всё равно не поверит, — очень уж большое у него пузо.

— Тпррр! — сказал он лошади и потянул за уздечку. — Держись за хвост моего гнедого, а то пешком не доберёшься.

— Гнедого надо вначале подковать.

Всадник удивился: откуда малыш знает, что он едет к кузнецу?

Шёл снег. И всадник был белый, и малыш белый, и даже гнедой весь белый. Так втроём, очень белые, они и вошли во двор кузнеца. Кузнец услышал собачий лай и вышел во двор.

— Надо гнедого подковать, — сказал всадник. — Подкова слетела вот с этой ноги.

— И с этой задней, — добавил мальчик.

— Да ты что, смеёшься, что ли, надо мной? — рассердился всадник.

— А вы у гнедого спросите. Он лучше знает.

Это было уж слишком. Всадник спрыгнул с лошади и схватил мальчонку за ухо. Он легко нашёл его под шапкой. Но тут мальчик вытащил из-за пазухи подкову и сказал:

— Если это не ваша подкова, можете и меня подковать.

Крошка-всадник невольно разинул рот: подкова была та самая.