Чтение онлайн

— И все?

— Черт возьми, ты же сам как-то сказал, что, если отправляешься в дальней путь, надо быть готовым, что обязательно получишь пару ударов по заднице. Ты ведь тоже бывал в нокдауне.

— Конечно! И не раз. Но на счет «три» уже был готов вскочить.

— Слегка шатаясь.

— Ну да. Сейчас встаю на счет «шесть». Может, на «семь».

— Но сейчас у нас другие правила — считаем до «восьми».

— Черт возьми, как бы мне хотелось поехать на скачки! Но в Отейле и правда лучше весной. Напишу Джорджу, путь уже начинает работать над списками лошадей. Береги деньги, Хотч, будем ставить на дух Батаклана.

Я почувствовал, что медсестра уже ждет Эрнеста, и вошел в лифт.

— Спасибо, что приехал, — услышал я его последние слова.

К моему удивлению, уже 22 января, через девять дней после нашей последней встречи, Эрнеста выписали из клиники Мэйо. Он позвонил мне в Голливуд, говорил, как счастлив, что уже дома, в Кетчуме, и наконец может снова работать. Он сказал, что на следующий же день после возвращения ходил на охоту, и теперь у окна в кухне висят тушки восьми уток и двух чирков. Казалось, у него все хорошо.

Я положил трубку. На душе стало немного легче — Эрнест снова на свободе, снова на своем месте. Но когда я вспомнил нашу последнюю прогулку, мне опять стало как-то не по себе.

Спустя несколько дней Эрнест все-таки решился принять предложения студии «XX век — Фокс» о съемках сериала по рассказам о Нике Адамсе. Его февральские письма и звонки были посвящены делам, он писал и говорил кратко, как настоящий бизнесмен. Мы связывались по телефону каждую неделю. Он волновался только из-за своего веса: сто семьдесят фунтов — слишком мало для него, жаловался Эрнест, он не может жить в прежнем темпе. Я предлагал ему поправиться на несколько фунтов, но он решительно отказывался изменить свою диету, не позволяя себе ни единой лишней калории. Эрнест относился к диете, как к воинскому приказу, который нигде и никогда нельзя нарушить. Вряд ли у врачей Эрнеста были когда-нибудь еще такие пациенты.

Восемнадцатого февраля Эрнест позвонил мне в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться, куда вложить сто двадцать пять тысяч долларов, полученных от киностудии. Больше всего его волновали налоги.

— Я попросил моего адвоката семьдесят процентов положить на налоговый счет, а на остальную часть денег купить акции. Он считает, что семьдесят процентов — слишком много, но, думаю, он просто не понимает, что осенью у меня выйдет книга, кроме того, налоги могут возрасти.

— Но, говорят, налоги упадут. — Я полагал, что налоговый счет Эрнеста и так наполнен и нет смысла делать его еще внушительнее.

— Я никогда не рассчитывал на снижение налогов. Так что семьдесят процентов — на налоговый счет, десять процентов — за услуги адвоката, и в результате у меня на счету остается лишь двадцать тысяч двести пятьдесят долларов — довольно мало за десять рассказов, как ты думаешь?

К началу мая почерк Эрнеста снова стал меняться, менялось и содержание писем. Буквы так уменьшились и утончились, что было трудно разбирать слова. Он непрерывно на что-то жаловался и все меньше писал о работе.

Примерно в это же время Эрнест попросил меня посылать письма не прямо к нему в Кетчум, а на имя Вернона Лорда, в клинику Сан-Вэлли. Я должен использовать имя отправителя на букву «О», и Вернон будет знать, что данное письмо — для Эрнеста. Онор следует поступать точно так же.

В конце марта, когда я беседовал с ним по телефону, в его голосе уже не слышалось никакого энтузиазма, и говорил он довольно бессвязно и отрывочно.

— Мне так хотелось бы что-нибудь придумать, но я ничего не могу планировать, пока не закончу парижскую книгу. Целыми днями я должен думать о своем здоровье. Вес по-прежнему ужасно мал. И пока мой организм не будет в полном порядке, не смогу думать ни о будущей работе, ни о чем другом. Не хочу волновать Мэри по этому поводу, да и по других тоже. И сам хочу покоя. Стараюсь быть сильным и при весе сто шестьдесят девять футов, но этого мало. Говорю это, чтоб ты знал истинное положение вещей.

Голос Эрнеста звучал по-стариковски, концы предложений было трудно услышать, казалось, у него не хватает сил закончить фразу.

— Делаю все, что велят врачи. Давление нормальное. Вот только с весом что-то не так.

— Ты можешь чуть-чуть поправиться? Что советует Вернон?

— Он бы не возражал, если б я перестал вообще думать на эту тему и слегка бы развлекся. Считает, что я испортился. Раньше у меня всегда чертовски здорово это получалось — развлекаться.

В начале апреля Эрнест стал снова бояться телефона, теперь он опять не упоминал имя Онор ни в письмах, ни в разговорах. С ним было невозможно говорить по телефону. Он впал в депрессию из-за работы, и я так никогда и не понял истинную причину этой депрессии, — возможно, ему было трудно писать или же не нравилось то, что у него получалось. Я пытался рассказать ему о наших общих друзьях, но Эрнеста это абсолютно не интересовало. Тогда я начинал говорить о сценариях фильмов по рассказам о Нике Адамсе, которые я начинал писать, но его и это не волновало.

Восемнадцатого апреля я присутствовал на приеме, который Харви Брейт устроил в честь выхода новой книги Джорджа Плимтона. Там были приятные люди, наши друзья, вечер получился очень удачный, и в какой-то момент Харви предложил позвонить Эрнесту и всем сказать ему по паре слов. Мне не хотелось, чтобы присутствующие на вечере узнали о состоянии Эрнеста, о том, что он не может трепаться с весело развлекающейся публикой, поэтому я попытался не допустить этого звонка, заявив, что у меня нет при себе его номера. Но тут Харви нашел телефон в своей записной книжке.

Сначала Харви говорил с Эрнестом, потом Джордж, они были рады и довольны. Джордж рассказывал, как хорошо расходится его книга. Когда трубку взял я, то услышал:

— Хотч, пожалуйста, постарайся прекратить эти разговоры. — Он говорил безжизненным голосом, слова доходили до меня как тяжело перекатывающиеся каменные глыбы. — Это просто невыносимо. Я никак не могу закончить эту чертову книгу. Я хорошо представляю, как все должно быть, я знаю, что нужно делать, но у меня ничего не получается.

Харви и Джордж, счастливые и довольные, смотрели на меня, поэтому я старался изображать некое подобие улыбки и не поднимать глаз от телефона.

Я произнес что-то весьма нелепое типа:

— Ну что ж, замечательно, что ты так далеко отсюда.

— Хотч, я не могу закончить книгу. Не могу. Я целый день просидел за этим чертовым столом, не выходил из комнаты ни на минуту, и все, что мне удалось, — одно маленькое предложение, может, что-то еще, не знаю. Ничего не могу. Понимаешь, не могу. Я написал «Скрибнере», пусть вычеркнут книгу из осеннего плана.

— Тогда они выпустят ее только весной.

— Нет, не выпустят, потому что и весной я не смогу ее закончить. Ни этой осенью, ни весной, ни через десять лет. Не могу. Это потрясающая книга, и я не могу ее закончить. Понимаешь?

Когда я повесил трубку, Харви сказал:

— Правда, он отличной форме?

Это было 18 апреля. А 23-го, утром, в 11 часов мне позвонили из Кетчума и сообщили, что Эрнест снова в больничной палате, в клинике Сан-Вэлли. Ему проводят успокаивающий курс, делают инъекции амитала каждые три часа.