Чтение онлайн

Конечно, сие действие могло означать и приветствие, и пожелание приятного дня, и вообще что угодно. Но я предпочел думать, что гостья (вернее, хозяйка, по крайней мере, хозяйка положения) назвала свое имя. Или титул. Или иную форму обращения, которую следовало применять по отношению к ней. Поэтому я указал на нее рукой, повторил "Лиина", затем коснулся щепотью собственного лба и повторно представился:

— Дмитрий.

Юлька, естественно, крутилась рядом, поэтому пришлось представить и ее. Лиина мазнула по ней не слишком внимательным взглядом, потом словно встрепенулась и посмотрела уже куда более сосредоточенно. Дочь, надо сказать, терпеть не может, когда ее пристально рассматривают, и с пол-оборота устраивает по этому поводу легкий скандальчик. Поэтому дома ее, например, очень непросто сфотографировать или приодеть во что-то новое. Но тут она взбрыкивать не стала и лишь пристально уставилась в ответ. Две дамы таращились друг на друга недолго, но, кажется, остались взаимно довольны осмотром. Юлька решила не ершиться и допустить Лиину в "ближний круг".

Последняя, как оказалась, пришла с весьма грандиозной целью — обучить нас языку.

Но по порядку.

Выяснилось, что столы в местной культуре таки известны. Один из сундуков путем не слишком понятных манипуляций был превращен в столь желанный мне предмет мебели. Лиина выдвинула сундук в центр комнаты — причем тот подался легко, словно на колесиках, хотя таковых видно не было — а затем надавила на центр крышки, и та разложилась в столешницу, вчетверо превосходящую первоначальную площадь. Дома я навидался всяких мебельных трансформеров, но принцип этой штуковины так и остался для меня тайной.

На столешницу лег изрядных размеров лист бумаги (так и хочется сказать "ватмана", хотя вряд ли местные знали эту фамилию), извлеченный из недр все того же сундука. И пять… скажем так, принадлежностей для письма. Более всего они напоминали…фломастеры. Во всяком случае, след на бумаге оставлял "носик" из какого-то волокнистого вещества, линия получалась не слишком тонкой, а после применения "писало" следовало закрывать колпачком. Лиина пользовалась, в основном, коричневым фломастером (вероятно, тут это был основной цвет для рукописных сообщений, как у нас синий), иногда помогая себе темно-серым, изумрудно-зеленым, голубым и, в исключительных случаях, рубиново-красным. Я обратил внимание, что все цвета были удивительно чистыми и однородными, словно в спектроскопе, только что не светились.

А рисовала Лиина просто здорово. Сперва изобразила портрет вашего покорного слуги. Потом рядом появилась Юлькина физиономия. Затем сама художница — в несколько меньшем масштабе, примерно по пояс. Ну а потом начались вообще чудеса — под руководством гостьи рисунки задвигались. Нам показали самый настоящий мультик в стиле символизма. Моя голова (к счастью, та, которая на бумаге) раскрылась, как шкаф, и нарисованная Лиина что-то стала туда напихивать. Что именно это было, я, как ни старался, разглядеть не сумел. Тогда рисунок разъятой головы вырос, заполнив почти весь ватман. Первым делом внутри появился схематически, но вполне узнаваемо изображенный велосипед.

— Вилсипед, — проговорила Лиина, почти дословно воспроизведя произношение гнома-автовладельца.

Затем явилась ее собственное изображение.

— Лиина, — последовал краткий комментарий.

Далее она изобразила — буквально в несколько штрихов — сундук-стол, за которым мы все сидели. Я узнал, что на местном наречии он зовется "скирин", и даже сумел повторить это слово, ткнув для убедительности пальцем в столешницу. Лиина просияла, но я по-прежнему никак не мог взять в толк, при чем тут моя раскрытая башка. Недоумение не укрылось от госпожи мультипликаторши. Она еще раз воспроизвела на бумаге то же действие по трепанации черепа и набивания его разными предметами, сопровождая сей процесс некими репликами и пантомимой, из которой должно было быть понятно, что сие действие будет совершать именно она.

— Пап, по-моему, она предлагает вложить тебе в голову словарь с картинками, — вдруг выдала дочь.

— С чего ты взяла?

— Догадалась. На хирурга-любителя она не слишком похожа. Да и зачем бы предупреждать тебя о грядущей операции типа "Шариков-Преображенский"? — выдало невероятно начитанное и столь же невероятно ехидное чадо. А затем схватило один из фломастеров и принялось рисовать картинки в ответ, помогая себе энергичной мимикой, жестикуляцией, а также эмоционально насыщенными, хотя и не слишком внятными междометиями. Самое понятное мне было "Так? Так?? ТАК???". Но, вероятно, женская солидарность вкупе с женской же интуицией работают везде, и граница между мирами им не помеха. Через четверть часа "беседы" на языке жестов и картинок (по-моему, уже на грани абстрактного искусства, нить я потерял минуте на четвертой) дамы договорились.

— Да, пап, все правильно. Она нам предлагает пройти некую процедуру обучения местному языку с применением чего-то вроде гипноза. То есть нам в мозги будет вложена какая-то информация. Сначала чуть-чуть, чтобы проверить, как на нас эта методика сработает. Потом побольше. Она сперва хотела только тебя учить, но потом решила, что и меня тоже.

— Блин, как ты это поняла?

— Ты же столько раз говорил, что я у тебя умная.

— Умная-разумная, — пробурчал совершенно ошарашенный я. — А вдруг после этой гипнотерапии у тебя мозги в трубочку свернутся? Запрограммируют нас, как зомби, будем знать.

Юля побледнела. Но потом упрямо мотнула головой.

— Не, пап, они тут хорошие.

— Не аргумент.

— Ты же говорил, что нам теперь остаются только предположения и догадки. Ну, сам посуди, какой им резон с нами что-то эдакое делать? Им наши знания нужны. Тот гном от велосипеда совершенно обалдел. Я бы на их месте как раз попыталась из пришельцев из другого мира все новые знания вынуть.

— Ото ж — вынуть. Вместе с мозгами.

— Ну, па…

— Что "па"?

— Захотели б вынуть мозги, наверное, уже вынули бы, — буркнула Юля себе под нос.

Я и сам чувствовал, что угрозой тут не пахнет (хотя мало ли что чем пахнет в чужом мире). Правда, оставалась опасность неудачного протекания эксперимента. Ибо "что местному хорошо, то пришельцу смерть". К тому же страх, что у вашего покорного слуги кто-то будет в мозгах копаться, был любовно выпестован во мне газетами и телепередачами. Но сидеть в четырех стенах и ждать неизвестно чего — тоже не выход. Так что я решился:

— Ладно. Только, чур, пусть начнет с меня. А тебя не трогает, пока не будет понятно, что со мной получилось.

— Окей. Я ей сейчас объясню.

Переводчица-телепатчица, панимаешь…

В общем, дамы уложили меня на сундучок с мягкой крышкой, ко лбу прикрепили пластинку то ли из кости, то ли из раковины, велели расслабиться, а потом Лиина начала самый натуральный сеанс шаманского гипноза — с пением, с ритмичным постукиванием и позвякиванием в какую-то местную разновидность бубна. Я всегда считал, что не слишком поддаюсь всяким психотехническим штучкам по причине врожденной толстокожести и благоприобретенного скепсиса. Но тут уже на первой минуте поплыл — в сон или, скорее, в странное оцепенение. Мысли, а затем и эмоции словно стали вязнуть в меду, и этим же медом кто-то намазал веки, так что они никак не хотели разлипаться. Раковина на лбу ощутимо нагрелась, а потом от нее пошел свет, причем было такое впечатление, что вижу я его не глазами, а чем-то внутри черепной коробки.

"Засветили в третий глаз", подумал я, прежде чем окончательно отключиться.

Снилась мне какая-то жуткая галиматья — за мной гонялись знаки интеграла, я мучительно пытался вспомнить второй закон Ньютона, а потом явился сам сэр Исаак и принялся меня ругать за то, что его законы я забыл, а архимедов — помню.

— А ведь Архимед открыл никакой не закон. Это всего лишь решенная задачка. Настоящий физический закон имеет дифференциальную форму. Двойка вам. Придете на пересдачу в конце сессии. — Сэр Исаак Ньютон, в парике, квадратной академической шапочке и почему-то в галстуке, протянул мне зачетку.