Чтение онлайн

По перрону, пропущенный полицией, бежит человек с чемоданчиком. Он вскакивает в предпоследний вагон, и чьи-то заботливые руки поддерживают его на площадке. Фонарь высвечивает лицо. И видно, что это князь Юрий Мордвинов, специальный агент Гиацинтова.

ВЛАДИВОСТОК. РЕДАКЦИЯ ВАНЮШИНА

_____________________________________________________________________

Всю ночь Ванюшин с Исаевым просидели у телеграфной ленты. Они пили крепкий, заваренный Ванюшиным кофе и молча читали восторженные отклики со всех концов земли на <бесподобную по мужеству операцию на Дальнем Востоке>. Вечерние парижские газеты дали под огромными шапками свои комментарии к событиям в России: <Величие победы - в стремительности наступления!>, <Смерть или Кремль!
– лозунг героев белой гвардии>, <Реальные шансы на Кремль>. Лондонские газеты, более трезвые в оценках, также очень пространно комментировали события в России, но перспектив пока не намечали. Молчали только газеты двух великих держав: Японии и США. Япония делала вид, что все происходящее за Владивостоком не представляет никакого интереса для Токио и является сугубо внутренним делом русских. Вашингтон получил шифровку из <Владиво-ньюс>, от майора Кларка, руководителя разведцентра, с просьбой дать сдержанный комментарий только в утренние газеты, ибо ситуация пока еще не совсем ясна, хотя успех Меркуловых очевиден. Майор Кларк справедливо полагал, что вся эта операция бело-японцев является не столько общесоюзническим делом по освобождению России из-под большевистского ига, сколько средством Токио оказать нажим на Читу и Москву, имея в виду дайренские переговоры. Хотя переговоры велись при закрытых дверях, Кларку удалось узнать о некоторых пунктах японских требований, которые, будь они приняты Москвой и Читой, противоречили бы американским интересам на Дальнем Востоке и утвердили бы здесь гегемоном Японию. Причем это было бы санкционировано как большевиками, прими они дайренские условия, так и демократическим меркуловским правительством, которое в конечном счете к идее вольного города Владивостока относилось как к единственно возможному шансу остаться у власти, признанной миром. Расчет японцев, таким образом, был весьма перспективен. Они учитывали возможность российских парадоксов. То, что невозможно нигде в мире, возможно в России: опыт последних пяти лет доказывал это со всей очевидностью.

Молчание Вашингтона было огорчительным для Меркуловых. Поэтому Ванюшин и просидел всю ночь в редакции, ожидая возможных новостей из-за океана. Но Америка молчала, если не считать сухих, заметок, набранных петитом в разделе хроники.

– Максим, - сказал Ванюшин, растирая своей большой, доброй пятерней мясистое лицо, отекшее за ночь от курева и кофе, - вы никогда не думали о гиацинтовском хамском утверждении, что, мол, в России истинную свободу возможно сохранить только с помощью нагайки и штыка? Иначе разворуют ее, пропьют и продадут кому угодно.

Исаев закурил, вытянулся в кресле, хмыкнул.

– Что вы?
– удивился Ванюшин.

– Ничего. Вспомнил одного приятеля. Он как-то здорово сказал: <Я плохой друг, но зато я великолепный враг>.

– Почем продаете афоризм?

– Хотите - подарю.

– К чему только вы это?

– Бог его знает. Память не подвластна разуму. Во всяком случае, мы еще не смогли найти тех центров, которые ее контролируют.

– Порой вы производите на меня странное впечатление.

– Именно?

– Мне кажется, что вы утомлены какой-то затаенной болезнью. Иногда в вас проглядывает жестокость.

– Вероятно.

– Отчего так?

– Думаю, Николай Иванович. Просто оттого, что думаю. Знаете, почему злюсь? Потому что я пришел к выводу, что нигде так ни хорошо ошибающимся, как у нас. У нас заботятся об ошибающихся, им помогают, о них пекутся. И порой мне становится завидно. Вот вам разве не хочется поошибаться? Ну хоть самую малость...

– Еще как...

– Так что же?

– Всем можно ошибаться, только вот прессе в наши дни ошибаться нельзя. Курс должен быть точным. Либо - либо. Тут надо трезво рассуждать, без ошибок. Мне неприятен большевизм с его утилитарностью и тупой верой в свою истинность и непогрешимость. Я понял, как можно с ним бороться, потому что к любому явлению я отношусь непредвзято. Я изучил их, я их понял.

– Как же надо с ними драться?

– Очень просто. Чтобы помешать хорошему делу, которое они затевают, надо начать это их новое дело хвалить. Они все время жонглируют словами Бебеля: <Почему тебя хвалят враги, старый Бебель, подумай, какую глупость ты совершил>. Они ведь наивные враги христианства. На самом-то деле они большие христиане, чем папа римский, потому что у них все зиждется на вере, привнесенной вождями, их пророками. Вот вы заметили, как я восторгаюсь в редакционных статьях введением нэпа? Уверяю вас, кое-кто у них звонит: <Если злейший враг Советов Ванюшин хвалит нэп, надо разобраться, в чем тут дело!> Поверьте мне - не сейчас, так через год, два, но они все равно схватятся за голову. А глупости, которые они весьма часто у себя делают, я браню. И они думают; <Если бешеный пес международного капитала Ванюшин пугает нас, значит, мы на правильном пути!>

– Занятно...

– Это истинно, Максим, это безошибочно...

– Пошли побродим, Николай Иванович?

– Может быть, что-нибудь все же придет из Америки. Идите, дружище, спасибо вам за ночь.

– А ерунда. Мне очень интересно с вами, хотя я ваш противник.

– В чем?

– В системе мышления.

– Все это суета сует и зряшняя суета - иногда думается мне. И так мне становится скучно, Максим, что страшно смотреть вокруг себя.

Исаев засмеялся, пристально и тяжело глядя на Ванюшина.

– Что вы?

– А так... Просто мне иногда кажется, что вы в конце концов пошлете все к черту и уедете в Москву.

– Куда?!

– В Москву. К вашим красным приятелям.

– Идите-ка лучше прогуляйтесь, Максим.

– Всего хорошего, шеф.

– До свидания, милый. Спасибо.

Когда Исаев вернулся домой, там сидел Чен.

– Максим, - шепотом сказал он, - я не мог ждать дня нашей встречи в баре, потому что в порт пришли три японских парохода со снарядами и патронами. Там же танки и тридцать новеньких орудий. Завтра это все должно уйти на фронт. Если они получат танки и пустят их против наших, будет совсем скверно. Поэтому прости, но я не мог не прийти к тебе с этим...

– Когда начинается разгрузка?

– Сегодня днем. С палубы - прямо в вагоны.

– Хорошо. Встретимся у порта в двенадцать. Повяжи самый модный галстук, я буду с дамой.

КВЖД. ПОЕЗД ДАЙРЕН - ЧИТА

_____________________________________________________________________

Раскачиваясь на ходу, несся состав по желтой ночной равнине. Голая, как блюдце, земля лежала вокруг. Только иногда серую жижу ночи прорежет черная тень дерева - с расплющенной кроной, изогнутая, сучкастая, словно злая колдунья в детских рисунках, и снова непроглядность окрест и безлюдье.

Блюхер стоял у окна и смотрел на проносящуюся мимо однообразную и унылую землю, мурлыкал тихую песню и внимательно слушал, что выбивало на стыках. Это у него было с детства: он всегда напряженно прислушивался к бормотанию колес на стыках. Вдруг услыхал глухой взрыв. Потянуло паленым.

Блюхер, не оборачиваясь, спросил:

– Что там такое?

– Непонятно, товарищ министр.

– Останавливаемся, - сказал Блюхер.
– Посмотрите по расписанию, какая станция, да, пожалуй, поужинаем и спать.

– Товарищ министр, - ответили ему из темноты купе, - тут никакой станции по расписанию не предусмотрено.

Блюхер рванул на себя стекло. Заскрипев, оно подалось, опустилось вниз - будто ухнуло в прорубь. Главком высунулся по пояс и увидел далеко впереди два красных глаза: это уходил поезд к Чите. А их классный вагон, повизгивая колесами по белым, заиндевелым рельсам, медленно катился под гору. Потом остановился. Стало тихо-тихо - и в вагоне, и вокруг него. Только ветер налетал порывами - свистнет, покружит и ляжет на землю, будто котенок, который играет сам с собой.

– Сколько у нас патронов?
– спросил Блюхер.

– К пулемету три ленты.

– Все?

– И еще по барабану к револьверам.

– Не густо.

– Так ведь охранная грамота от японцев...

Блюхер оглянулся. Всего с ним ехало пять человек: проводники, порученец и два охранника, присланные из Читы с вагоном.

– Дрянь дело, - сказал Василий Константинович.
– Лампы потушите.

Лампы, захлопав синими язычками, потухли. Стало непроглядно темно.

– Хорошо, луны нет, - сказал Блюхер, - а то мы просто как мишень.