Чтение онлайн

Пахом Васильев вздыхает. На восемнадцатилетнем веснушчатом лице его отражается грусть. Блюхер смотрит на ноги парня, обутые в лапти.

– Годится, - говорит Блюхер членам бюро.
– Следующий.

– Идешь на бронепоезд, - говорят парню.

– Доверие оправдаю, - отвечает Пахом Васильев, - вернусь с победой.

В комнату входит следующий парень и представляется:

– Шувалов Никита.

– Давно в рядах комсы?

– Третий год.

– Что сделал для революции?

– Ничего.

– Разъясни.

– И без разъяснений понятно.

– Погоди, погоди, - просит Блюхер, - растолкуй свою точку зрения подробней.

– Революции нужны бойцы, а меня держат машинистом на <кукушке>. Я вожу бараньи туши с бойни на базар для купцов советского производства.

– А если советские купцы помогают кормить народ - ты все равно против?

– Да не против я, - морщит лицо парень, - плевать мне на них семь раз с присыпью, меня они не волнуют, я сам себя волную. Талдычут: мол, ты еще пригодишься революции, подожди.

– Дождался, - говорит Блюхер.
– Идешь на бронепоезд сменным машинистом.

– Давно бы так, - мрачно говорит Никита Шувалов, - а то тянут-тянут, а чего тянут - не поймешь.

Парень, не попрощавшись, уходит.

Когда дверь за Никитой закрылась, члены бюро сказали Блюхеру:

– У него белые отца в топке живьем сожгли, он на них страсть какой бешеный.

Из райкома комсомола Блюхер едет на аэродром, к летчикам, оттуда в депо - смотреть, как ремонтируют бронепоезда, потом отправляется в госбанк и там выколачивает еще двести тысяч рублей на нужды армии, ругаясь так, что звенят стекла в окнах. А потом - заседание Дальбюро ЦК. Оперативное совещание в генштабе. Беседа в школе младших командиров. Прямой провод разговор с командующим фронтом Серышевым, с комиссаром Постышевым и с Уборевичем. И только в три часа ночи он заходит в свою комнату, не включая света, добирается до раскладушки, падает на нее и сразу же засыпает. Во сне его лицо кажется старческим.

П р и с я г а

1. Я, сын трудового народа, гражданин Дальневосточной

Республики, сим торжественным обещанием принимаю на себя почетное

звание воина Народно-революционной армии и защитника интересов

трудящихся.

2. Перед лицом трудящихся классов республики, братской Советской

России и всего трудового мира я обязуюсь носить высокое звание с

честью, добросовестно изучать военное дело и как зеницу ока охранять

народное достояние и военное имущество от расхищения и порчи.

3. Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную

дисциплину, беспрекословно исполнять все приказы командиров,

поставленных властью трудового Правительства Республики, и крепко

держать правила товарищеского единения между собой.

4. Я торжественно обязуюсь по первому зову избранного трудовым

народом правительства выступить на защиту республики от всяких

опасностей и покушений со стороны всех ее врагов и в борьбе за

революционные завоевания, целость и спокойствие трудовой

Дальневосточной и братской рабоче-крестьянской Советской Республики,

за дело социализма и братства народов, не щадить ни своих сил, ни

самой жизни.

5. Я торжественно обязуюсь воздерживаться сам и удерживать

товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство

свободного гражданина трудовой Дальневосточной Республики, и все свои

действия направить к единой цели освобождения всех трудящихся.

6. Если по злому умыслу я отступлю от этого моего торжественного

обещания, тогда будет моим уделом всеобщее презрение, да покарает

меня беспощадно суровая рука революционных законов.

Предвоенсовета, Главком и Военмин

Блюхер.

ВЛАДИВОСТОК. НОМЕР ГОСТИНИЦЫ <ВЕРСАЛЬ>

_____________________________________________________________________

Ванюшин сидел за столом полураздетый: лицо испитое, оплывшее, глаза щелочками.

– Вот вырезочка, Максим Максимыч, - сказал он, - из московской газеты <Раннее утро> от семнадцатого октября тысяча девятьсот двенадцатого года. Полюбопытствуйте.

Он достал из большого портмоне истлевшую на сгибах вырезку и протянул ее Исаеву:

– Только вслух. Я наслаждаюсь, когда слушаю это.

– <Вчера у мирового судьи, - начал Исаев, - слушалось дело корреспондента иностранной газеты Фредерика Ранета по обвинению его в нарушении общественной тишины и спокойствия. Находясь в ресторане в компании иностранцев и будучи навеселе, Ранет подошел к официанту Максимову и ударил его по лицу. Составили протокол. Ранет заявил, что он не желал оскорбить Максимова, а хотел только доказать, что в России можно всякому дать по лицу и отделаться небольшим расходом в виде денежного штрафа. Мировой судья приговорил Ранета к семи дням ареста...>

– Заголовочек пропустили, Максим. Вы обязательно проговорите мне заголовочек.

– <В России все можно>, - прочел Исаев.

Ванюшин захохотал деревянным смехом, заколыхался весь.

– Какая прелесть, вы подумайте! У нас все можно. Всем и все! Любому скоту и торговцу, любому сукину сыну, любому интеллигентишке!

– Зря вы нашу интеллигенцию браните. Она бессильна не оттого, что плоха, а потому, что законов у нас много, а закона нет.

– Почему не пьете?

– Не хочу перед охотой. Гиацинтов через час, видимо, приедет - будем завтра изюбря бить.

– Я тоже с вами потащусь.

– Вам бы отдохнуть с дороги, Николай Иванович.

– Э, ерунда. Почему вы не пьете? Ах да, понимаю - охота! Уничтожение живых тварей, инстинкт и прочая и прочая. Максим, - опустив плечи и бессильно вытянув руки вдоль тела, сказал Ванюшин, - все кончено. Вы понимаете: мы пропали, Максим.

– О чем вы?

– В эмиграции после гибели Колчака я жил в роскошном харбинском хлеву и подстилал под себя чудесную солому. Как нищий, как изгой, воровал хлеб. Бред. Хотя почему? В эмиграции есть определенная прелесть: ощущение постоянной жалости к себе, злорадство, возведенное в сан религии, и любовь ко всему нашему, доведенная до абсурда. Даже блевотина, если она наша, кажется в эмиграции родной и близкой, до слез своей.

В дверь постучались.

– Валяйте!
– крикнул Ванюшин.

Заглянула Сашенька.

– Заходите, дорогая!
– бросился навстречу ей Исаев. Он пожал ей руку крепко, по-английски и повел к столу, Сашенька была одета в короткий тулупчик, кожаные галифе заправлены в белые, с оторочкой, пимы.

– Это вы зачем так оделись, лапушка моя?
– спросил Ванюшин, целуя Сашеньку в лоб.
– На карнавал по случаю наших побед?

– Да нет же, Николай Иванович. Нас Гиацинтов пригласил на охоту, изюбря бить.