Парадиз
Шрифт:
Если бы подбор ресторана для корпоратива поручили Дебольскому — он бы нашел три первых попавшихся, спросил совета у Попова, который занимался этим в прошлый раз, декоративно разложил рекламные плакаты в художественном беспорядке, потом с уверенным видом предложил шефу и шепотом, говорящем о наличии каких-то агентурных сведений, намекнул, что вот именно верхний — самый подходящий, просто волшебный вариант. И цена, и качество, и престиж. Решил бы вопрос малой кровью и за полчаса.
Только Антон-сан мог потратить трое суток на то, чтобы перебрать по ранжирам триста двадцать ресторанов и составить список из ста шестидесяти.
— Ты посмотри, может, я какой-то еще упустил, если что — ты сам включи и шефу представь.
— Непременно, — кивнул Дебольский. С полным на то основанием глядя на стену шефского кабинета.
7
Появление Зарайской так и осталось единственным заметным событием на неделе. После ее ухода — а шеф самолично проводил до самых дверей — ничего сколь-нибудь стоящего не произошло. И контора погрузилась в привычное уже вязко-дремотное оцепенение.
О директорской Зарайской никто больше не упоминал: единственный момент, когда прозвучало ее имя, был уже в выходные, в сауне. Куда Дебольский пришел, отговорившись перед Наташкой тем, что неудобно отбиваться от коллектива. Посидеть с коллегами — это же часть корпоративной этики: знакомства, связи: «а на такой работе, где социальный контакт имеет особо важное значение…»
В парилке тлели уже чуть тепленькие. Дебольский даже подумал, что это совсем не дело. Ну потом — после — это ладно. Но до: так ведь можно и удар заработать. В ушах густо и тяжело шумела кровь. Уже даже слегка плыло перед глазами. Но он мужественно — чтобы не отставать от остальных — сидел на верхней полке. В треугольной войлочной шапочке, в какой любой вменяемый человек ощущает себя немножко идиотом; и потел.
— Так с кем она спит? С Майоровым? — Как сквозь жестяной таз доносился до Дебольского разговор. Кто сказал, что сплетничать любят бабы? Больше всего сплетен в мужском коллективе: тут от них не продохнуть.
— Да ну иди ты, кому он нужен, чтобы еще бабу его в контору волочь, — хохотнул Лешка Климчук и поддал пару — сразу обожгло нос и пальцы ног: они будто закипели, но Дебольский стерпел. Сухие мощи Климчука разогрелись, покраснели, и костлявые плечи с пустоватыми, лишенными мышц руками покрылись крупными каплями пота. — Фух, хорошо. — Тяжело опустился он на скамью.
— А я считаю: это непорядочно, — подал голос Попов. Тоненький и недовольный. Он сидел на нижней полке — из предосторожности, — потел лысиной, по привычке поправлял снятые в предбаннике очки. — Это же неправильно, да и вообще…
Попов был единственным, кто не принял перед парилкой сто грамм коньяка, и потому, надо полагать, рисковал меньше остальных.
— А чего? — хохотнул уже порядком разомлевший Желтый: он вроде приехал уже слегка хороший и на такси. — Телка зачетная. Только ты на Майорова не греши. — Иногда Дебольскому казалось, что над каждым клерком в конторе есть свой «директор». Кому как не ему было знать, что при приеме «директор» звучит как-то солиднее, чем «начальник направления». Можно было понять, почему у каждого продукта был свой «ди-рек-тор». А подумали почему-то на Майорова, хотя он и вел-то всего лишь гели-мыло, как про себя говорили мужики: «мыльно-рыльное». Просто Майоров был не женат; ну так разве это показатель? Разумеется, нет. Желтый поднял палец: — Бери выше. — Он по привычке указал на потолок. Как будто на верхнем этаже сауны были не массажные кабинеты, а сидело их директоральное начальство.
И шепотом, одними губами, обозначил чью-то фамилию. Мужики загоготали, до Дебольского сквозь густой тяжелый банный дух, как сквозь вату, донеслось:
— Да ты че?
— Сам? Серьезно?!
— А откуда знаешь?
— Охренеть!
— Агентурные сведения, — веско оборвал Желтый. И с кряхтением поднялся со скамьи: — Все, мужики, я сваливаю. А то упаду.
Вслед за ним с облегчением потянулись и остальные. Полотенца, обмотанные вокруг мужских задниц, успели промокнуть насквозь.
Домой Дебольский приехал ночью и, что называется, «на бровях». Успев нечувствительным образом где-то одолжить Лешке Климчуку:
— But it’s going through my mind,
That she’s always in your mind, — еще «пять рублей» «до завтра». Наташка, посмотрев на него в дверях, только усмехнулась и обозвала дураком.
По молчаливой договоренности Дебольский считал себя вправе надираться до свинского состояния три-четыре раза в год. Главное, чтобы не в священные дни: неделю вокруг Наташкиных и Славкиных дней рождения.
В воскресенье он умирал с похмелья и ломал голову: на кой черт вообще в этом участвовал. Он почему-то всегда потом сожалел, но никогда не мог отказаться, будто мужские пьянки были самым захватывающим в его жизни. В пагубном сочетании с парилкой коньяк протравил печень, высушил рот и оставил тянущее чувство тошноты.
Наташка сама свозила Славку сначала на каратэ, а потом в зоопарк. Оставив Дебольского наедине со своими мыслями. И вернулись они только к вечеру, раскрасневшиеся и счастливые. Когда он уже более или менее пришел в себя.
Жена, смеясь, пропустила вперед себя Славку: очки у того запотели, в руках он сжимал палочку с огромным воздушным шаром нечеловечески-желтого цвета.
— Ну как, доволен? — улыбнулся Дебольский, глядя на его счастливое лицо, и, стянув с того серую вязаную шапку, потрепал сына по макушке.
— Ой, да там так… — Славка остался доволен донельзя. Ему не очень-то надо было, чтобы его слушали, просто хотелось выплеснуть восторги в космос. Щеки его пылали. — Мы там так долго ходили, и еще мама мне купила мороженое, а потом…
— Привет, Изнуренков. — Наташка чмокнула его в щеку, выворачиваясь из яркого с принтами пуховика. — На, я тебе лекарство купила, — и сунула в руки бутылку кефира.
— Пошли переодеваться, у тебя ноги промокли, — уже забыв о Дебольском, засуетилась она вокруг Славки, потащила его в комнату, и теперь их голоса звучали оттуда:
— Мама, а слон он правда такой… — говорил что-то Славка, по временам речь его прерывалась: слышно было, что мать стаскивает с него свитер, больно дергая уши и затыкая воротником рот. — Ну пря-о как мы чи-али… — упрямо и невнятно продолжал он.
— Конечно, давай, где твои носки?
— Мама, а давай заведем обезьянку!
— А кто за ней будет ухаживать? — Голоса доносились сквозь дверь, как из другой жизни. Какие-то ненастоящие.
— Папа.
Дебольский усмехнулся и открыл бутылку. «Кефирный продукт», — прочитал он на ее блестящем пропиленовом боку, и подумалось, что даже кефир теперь ненастоящий. Он шагнул в сторону кухни, и тут что-то тронуло макушку. Дебольский сперва вздрогнул, но большой желтый шар испугался сильнее, чем он. Яркий гигант боязливо шарахнулся в сторону, заколыхался и затаился в темном углу коридора.