Чтение онлайн

Дебольский снова почувствовал некую подспудную уязвленность. Но скривил губы в насмешке, потянулся за бутылкой:

— И как?

— Трудно, не лезет, — просто ответила она. Сделала последний глоток, запрокинув голову, открыв тонкую шею, на которой прорисовался рисунок косточек, и осушила бокал. — Но потом все было хорошо.

И легко, одним движением сбросила ноги со стола. О пол звякнули шипы острых каблуков.

— Ну все, — она поднялась и кончиками пальцев расправила пошедшее складками платье, повела плечами, одергивая вырез. — У меня свидание вечером.

На дворе уже стояла непроглядная темень. Наверное, было больше девяти. Дебольский поспешно глянул на часы и понял, что забыл позвонить домой.

— Вечером? — удивленно спросил он. После такого долгого дня. Когда сам он уже хотел только домой и спать. Зарайская, казалось, не спала вовсе. Будто не могла.

— Вечером.

[1] …и обслуживание номеров тут куда лучше, чем я предполагал (англ.).

[2] Ага, посмотрим ещё, какая у них развлекательная программа (англ.).

И снова их разговор как-то странно отразился на Дебольском. Погрузил в вязкую, серую муть. Спутанность сознания, в которой не до конца понимаешь: спишь ты еще или уже проснулся. Таким он приехал домой ночью. Когда Наташка успела уже трижды позвонить, а он лениво, изнехотя отнекаться работой. Поел и не ощутил вкуса еды. А лежа в постели — желания спать.

И не то чтобы голова его была занята какими-то особенными мыслями. Скорее, напротив. Та серая хмарь, которая крутилась в сознании, обволакивая душным облаком неестественности бытия, не облекалась в слова и не имела четкого названия.

Дебольскому просто было не по себе.

Так человека иногда охватывает неясный испуг. Страх чего-то неосязаемого, рационально необъяснимого, но несомненно существующего.

В том же состоянии он пришел наутро на работу. И привычный офис виделся ему сквозь мутную поволоку.

Дебольский бессмысленно и бесполезно листал резюме на «Hh», без особой цели и желания. Читал и не вникал в смысл читаемого. Хотя на столе грудились папки недоработанных методичек. Лежал список ненабранного персонала. Нетерпеливо ждал макет большого аналитического отчета.

Но не покидало ощущение, что все это он уже видел и делал раньше, все происходящее когда-то с ним уже бывало. А может, и не раз. Будто жизнь шла по кругу, и ничего нового в ней не происходило.

Исполнительная Жанночка мелькала перед глазами, крутясь вокруг Зарайской, записывала в блокнот какие-то ее распоряжения или просто капризы. На ее чуть широковатых для таких худых ног коленях натягивались и осветлялись черные колготки. Юбка при Жанночкином росте казалась чрезмерно короткой, открывая бесконечные неинтересные бедра. И почему-то смотрелась она рутинно, естественно и совсем не сексуально.

Зарайская же смеялась, раскладывая папки на столе, что-то показывала одновременно Жанночке и скупо напряженной, сконфуженной Эльзе Анатольевне. Та стеснительно жалась, обхватывая руками собственные локти, и без конца угодливо и поспешно кивала. Жанночка бросала на нее болезненно ревнивые, неприязненные взгляды. Высоким раздраженным голосом делала въедливые замечания. И та конфузилась еще больше.

Дебольский надолго прикипал к ним взглядом, занятый своими мыслями, не отличая одну от другой и видя только Зарайскую с ее странными разговорами.

Попов ее, кажется, совсем невзлюбил. При каждом удобном случае он бросал короткие, колкие замечания. Почти граничащие с грубостью. Не вязавшиеся с тихим интеллигентным Ваней.

Но та только улыбалась. Будто ей все равно. Будто безумное обожание в глазах Волкова, который бесконечно долго молча смотрел на нее со своего места, и почти неприкрытое хамство Попова равно не огорчали ее и не радовали, не вызывали обиды, негодования, злости, ответного восторга. Она все принимала как должное, и ничто не оставляло заметного следа в ее сознании.

Как не оставляло сейчас никакого следа в мыслях самого Дебольского.

— Эй, Палыч, ты чего? — Он вздрогнул от неожиданности, когда над самым ухом раздался голос Антона-сан. Поднял голову и вопросительно взглянул на круглое безэмоциональное лицо самурая-тайм-менеджера. — Тебе с охраны третий раз звонят, — пояснил тот, кивнув на рабочий телефон. — Машина внизу ждет.

Последние дни прошли незаметно, будто в воду ухнули — и не было. Дебольский даже не почувствовал их течения. А корпоратив уже приближался; Антон-сан успел выбрать и заказать ресторан. И так получилось, что никто из своих не поехал с ним на дегустацию (обычно это любили: халява все-таки), но Попов ходил какой-то сумрачный и раздраженный, да и толку от него было немного, Волков влюбленными глазами смотрел на Зарайскую и не мог оторваться от этого молчаливого созерцания. А Дебольскому… почему-то на все было наплевать.

Даже сейчас он силой заставил себя подняться.

— Ладно, иду.

И спуститься вниз, где ждала конторская машина-пикап с обстоятельным татарином Рашитом за рулем. Нужно было наконец-то купить самое главное — алкоголь. Потому что, по сути, никому из собирающихся не сдался ни ресторан, ни ведущий, ни вся эта программа, отнимавшая столько времени и сил. Если не будет алкоголя.

Машина тянулась по слякотным улицам Москвы, и мысли Дебольского вяло и так же нервно волоклись в голове. Наконец-то наступила весна. Очень резко начало таять: от сугробов почти ничего не осталось, только черные брустверы грязных кораллов вдоль тротуаров и весело журчащие потоки воды, в которых мгновенно промокали и пачкались ботинки.

— …ох люблю ее, девочку мою! — говорил шофер, с профессиональным безразличием к тому, слушают его или нет: — Она же у меня женщина! Машина… — и сладострастно причмокнул маленьким, вечно мокрым ртом: — Машина — это же же-енщина! Ей ласка нужна! Погладь ее, оботри, понежь. Она ж тоже баба, ей ж тоже внимание надо. — Деревенский, что с него возьмешь, равнодушно, брезгливо думалось Дебольскому. — А я ее больше всех баб люблю! Больше жены! А я так всем и говорю… мужик машину должен любить!..

Ему даже не хватало мозгов промолчать, Дебольский скупо усмехнулся, откинувшись на жесткий подголовник, пахнущий смесью парфюмов всей той бесконечной череды людей, которая прошла через эту машину.

Он смотрел на привычный город, в котором прожил почти всю жизнь. Набившие оскомину улицы, однотипные коробки зданий, въевшиеся, впитавшиеся в оболочку глаза виды, отпечатавшиеся на ней еще до его рождения. Будто они с самого начала его существования были заложены в глубине хрусталика.

Дебольского охватила нестерпимая душевная тошнота. То жалкое, непонятное, изматывающее чувство, которое посещало его всего однажды. Пагубное ощущение, захватывающее сознание, когда с испугом понимаешь, что не можешь больше контролировать собственную жизнь.