Парадиз
Шрифт:
В глубинах слуха трепетал шелест ее юбки. Голос и смех. Словно она всегда витала где-то тут, рядом, даже когда ее не было, и она вела занятия в большом или малом конференце. Даже в те два дня, когда приезжала группа, и они практически не видели Зарайскую. Она оставалась здесь. С того самого момента, когда по утрам открывала входную дверь:
— Бонжур!
И окидывала офис дымным, мелко искристым взглядом цвета воды.
А на столе ее сменялся калейдоскоп цветов. И Волков — влюбленный по уши дурачок Волков — каждый раз бросал на них больные, страдающие взгляды.
Впрочем, возможно, некоторые из них приносил и он. Зарайская никогда не спрашивала и не интересовалась, кто оставил для нее:
тридцать одну алую розу в хрустящем прозрачном свертке,
экзотическую охапку орхидей,
скромные, но постоянно сменяющиеся тесно толкотливые охапки тюльпанов.
Впрочем, эти, скорее всего, оставлял Азамат. Который теперь появлялся в отделе и подолгу разговаривал с ней в коридоре. Или приходил под каким-то явно надуманным предлогом, что-то обсуждал. Так низко наклоняясь к ее столу, что ничего невозможно было расслышать. Стоял возле нее в коридоре, и со стороны было видно, как касался ее руки, плеча, спины.
И, видимо, между ними еще не было главного — того самого, ради чего зачинаются подобные отношения, чего ждут оба участника, что в конечном счете является начальной и конечной целью, — секса.
Они ждали.
И это напряженное ожидание висело в воздухе, передавалось, отзванивало в нервах. Дебольский чувствовал его. Ощущал. Каждый раз, когда она садилась напротив него в кафе и сжимала колени, выдвигала бедро, закидывая ногу на ногу.
И чуть улыбалась, пожимая острыми плечами. Опираясь на спинку сиденья, давая прорисоваться сени ключиц, выделиться приметным точкам сосков. И в такт ее голосу подрагивала томная сень матовой кожи оголенной шеи.
Когда она говорила:
— Мы просто ходили в кино. — Подавалась вперед, окуная кончик вилки в сладкую, упруго пышную пену сливок, опиралась на игольчато острый локоть. — Было очень мило.
И на губах ее играла блуждающая улыбка.
Она слизывала взбитую белую пену, ненароком, не замечая того, оставляя ее теплую тень на губах. Острым концом вилки размыкала мягкую, сладкую желейную мякоть фруктового мармелада, окунала в густую хмарь сиропа. Вкус которого Дебольский чувствовал на языке. И снова брала в рот, охватывая зубцы, отчего на мгновение мелькал самый кончик влажного, острого розового языка.
Дебольский в последнее время не ел. Брал себе что-нибудь, что подвернется под руку. И оставлял тарелку нетронутой.
А она говорила:
— Ходили в кафе, — и окуналась в сладостную негу пирожного.
— Целовались.
И иронически смеялась журчащим перекатом приливных волн:
— Он хорошо целуется. Вкусно. — Брала в рот кусочек истекающего сиропом мусса. — У него смелые губы. — Нога ее играла полуснятой туфлей. — И ласковые. — В глубине глаз стояла изнывная тень летнего пляжа.
И Дебольский чувствовал, как комок вставал в горле. И на языке вскипала слюна. В горле разливалась приторно жгучая соленая сладость сиропа.
Но пока ничего не было.
Он точно это знал, видел по глазам, ощущал в ее жестах, в медленном сплетении ресниц на полузакрытых веках.
Они ждали.
— Он уезжает к невесте во Фрязино, — Зарайская легко, невесомо сбегала по ступеням внутренней лестницы, вместе с Дебольским выходя из конторы. Был вечер пятницы, впереди выходные. Длинные два дня.
Ее острые каблуки легкой дробью стучали по плитке центрального фойе. На губах блуждала улыбка.
— А ты? — спросил Дебольский, доставая из кармана ставшую привычной пачку сигарет.
— А у меня, — она окунулась в удушливо-бесшумный, вязкий кокон дверной крестовины. Дебольский шагнул в следующий оборот, и на мгновение его оглушила гулкая тишина, — свои планы, — закончила она уже на улице под яркими лучами заходящего солнца. Вызолотившего ее макушку, как горящие церковные купола.
Она поежилась и запахнулась плотнее в легкий, невесомый платок, в несколько слоев обвивавший ее шею.
У подножия лестницы ждало такси — маленькая «Киа», чаще всего приезжавшая за Лёлей Зарайской. Которая легко, вскользь мазнула по воздуху ладонью, прощаясь с Дебольским, и ступила на лестницу. От быстрого шага ее и порыва ветра взметнулась узкоскладчатая юбка, повелась шлейфом за хозяйкой. Натянулись за спиной прозрачные концы легкого шарфа.
Она уже протянула узкую ладонь к белой дверце маленькой «Кии», но вдруг подняла голову и посмотрела через капот. На влетевшую, ворвавшуюся на парковку белую таксишную «Ладу-Гранту». Нелепую в своей дешевизне и не первой молодости. Вычурно торопливую, но бойко уверенную в себе.
Та затормозила у дверей, и навстречу «Кие» с переднего сиденья выскочил Азамат. Почти бегом, в расстегнутой ветровке, с букетом роз в руке. С осененным отрешенческой страстью лицом и безумием в глазах.
И не дав распахнуться белой дверце, обхватил, прижал, притиснул, трепетным восторгом обладания объял — и поцеловал — Лёлю Зарайскую.
Окутав, окружив узкую изломно-хрупкую фигуру, окинув ладонями беззащитную спину.
И она, взметнув ему на шею тонкие ветви рук, склонив набок голову, потянулась вверх, взлетая. И острые каблуки ее туфель оторвались от асфальта. Воздушные пряди волос взметнулись, закружились под порывом ветра, сплетаясь с концами шарфа, который бился в порывах, скрывая лица целующихся. А узкоскладчатая юбка обвивалась вокруг их ног, обнимая, сливая, свивая, связывая друг с другом.
«Тойота» Дебольского завелась легко, с первого раза. Стоило только коснуться кнопки зажигания — коснуться и ощутить насколько привычным, въевшимся под кожу, влившимся в оскоминную рутинность привычной жизни стало это движение.
Добротный японский движок зажурчал ровным, почти неслышимым гулом. Легким теплым тремором отдавшись в пальцах.
«Тойота» частила, поспешала, недоумевала и просила движения.
А Дебольский все не трогал и не трогал. Положив руки на худое кожаное ребро руля, опер подбородок на перекрывающие друг друга ладони. И тяжелым пустым взглядом уставился на вечереющую парковку.
Перед его глазами разъезжались машины знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых сотрудников ООО «ЛотосКосметикс», оставляя сухие прямоугольники серого на мокром асфальте.
Мужчина и женщина целовались за спиной таксиста. Откинувшись на заднем сиденье, спрятавшись в тесном углу скупого пассажирского уюта. Взасос смыкали губы. Переплетаясь языками и смешиваясь дыханиями. Тяжело задыхаясь друг другом.
Его крупная фигура теснила хрупкую женскую, подминала под себя, втискивала в спинку сиденья, заставляя вжиматься плечом в жестко-пластиково-стеклянную машинную дверь.