Парадиз
Шрифт:
Какая она в сексе? Пассивная и податливая?
Трепетно-доверчивая? Или резкая — порывистая?
Зарайская, нетерпеливо распахнув дверь, втащила мужчину за руку в свою квартиру. Горячо дыша, дрожа в его руках, когда он хватал ее, прижимал к себе, присасываясь к шее, к ключицам.
Нога в узкой туфле с острым шипастым каблуком согнулась — юбка обвила тонкую икру и провисла. Женщина не глядя распрямила колено и с грохотом захлопнула дверь. А сама, подавшись вперед, прижала к ней мужчину. Окутав горько-сладким запахом квартиры, пропахшей ее духами. В сумраке горячно блестели белки ее глаз и мокрые, жадно приоткрытые губы.
Она потянулась вверх, обвивая мужчину руками, притираясь в поцелуе к его телу. Сильные ладони, теряясь в концах шарфа, плутая в длинных волосах, наощупь, сминая, жадно шаря, опустились по спине, сжали худые ягодицы. Вдавливая пальцы в ложбинку.
Женщина горячо выдохнула в алчущие ее губы, с влажным звуком, прогремевшим в звенящей, слепоглухонемой тишине, вытащила язык из его рта. Шелест притирающейся мужской и женской одежды взрезал барабанные перепонки: она неосязаемым, нечувствительным жестом опустилась вниз. Поджала острые, режущие темноту колени. Села на корточки — оперлась на мыски — каблуки с бесстыжей откровенностью оторвались от пола.
И прижалась горячими губами к его паху.
Дебольский передернулся и отвел бритву от щеки. В пене расплылось пятно крови с забытой и взрезанной родинки. Он раздраженно бросил невымытый, весь в потеках пены и мелкой черной щетине станок на раковину. Поплескал водой на лицо.
Моложе и живее оно не стало.
За завтраком совершенно не хотелось есть. Он, обычно обладавший таким аппетитом, что глотал быстро, жадно и без разбора, вяло и зло ковырялся в тарелке. Изнутри поднималось какое-то смутное, не дающее покоя раздражение.
И голос жены резал по нервам:
— Давай Славку к твоим родителям отвезем? — предложила она, испачкав палец в плавленом сыре и машинально облизав его. И этот простой бытовой жест почему-то вызвал у Дебольского злость. Тем, что пресный, простой. Тем, что он видел его тысячи и тысячи, нестерпимые тысячи раз. И сейчас он показался неаккуратным, негигиеничным, грубо натуралистичным.
— Зачем? — сварливо огрызнулся он. Не отрывая глаз от кружки с черным, оседающим горечью на языке и в печени, кофе.
Наташка с деланой — явно не доставляющей ей самой удовольствия — веселостью, пожала плечами:
— Отдохнем, побудем вдвоем.
Они раньше много раз так делали. И он сразу понял, к чему она. Но эта мысль, точнее, ее такое грубое, такое прагматическое воплощение, вызвала в нем отвращение. Любовь по расписанию, любовь с родительского разрешения.
— Ты что, от собственного ребенка устала? — с нарочитым негодованием, с правильным, высокоморальным возмущением бросил он.
И Наташка побледнела. Побледнела не сказать чтобы заметно. Не той нарочитой бледностью, о которой пишут в книгах. А едва уловимым движением лица, эмпатически ощутимым изменением тона щек, цвета крови в выступивших на сжатых кулаках венах.
Но ничего не сказала. Сделала усилие и промолчала, со всей очевидностью побоявшись скандала.
Дебольский оставил недопитый кофе и поднялся из-за стола. Ему ничего не хотелось, было душно и знобко, голодно и тошнотно. Не оглядываясь на кухонную дверь, он стянул футболку, принялся застегивать пуговицы рабочей рубашки. Забытой со вчерашнего дня на стуле, не брошенной в стирку. И в рукавах, в воротнике ему померещился надсадный, терпкий, горький, горячий запах духов.
Жена вошла в комнату, когда он уже надел брюки и свитер.
— Ты куда? — ее голос прозвучал шелестом сминаемой вчерашней газеты. Уже вдоль и поперек прочитанной, годящейся только завернуть быстрый перекус для удобства да пряча от непогоды.
В глазах ее застыл вопросительный испуг. Подпитавший смутное злорадство Дебольского. Он промолчал, взял сумку и вышел в коридор.
— Саша! — голос ее резко взвился и стал громким и требовательным. — Куда ты? — уже негодуя бросила жена. Глядя, как он молча прошел мимо, включил свет в коридоре.
Дебольский натянул ботинки, распрямился и нехотя, сделав над собой усилие, выцедил:
— В магазин, — с раздражением, со сквозящим недовольством.
Раньше они всегда ходили вместе. Так хотела Наташка. В продуктовый, в обувной, в авто, и в шиномонтажку.
— В строительный магазин, — отчеканил он, глядя жене в лицо, — сама же ныла: полка у тебя отвалилась.
Вышел и захлопнул за собой дверь. Раскаяния не было. Ничего не было. Ни интересов, ни желаний. Ему ничего не хотелось, раздражали люди. Было скучно и томно.
Почти два часа Дебольский тупо колесил по городу. Не глядя на спидометр, не думая ни о чем и машинально выворачивая руль: вправо, влево, снова вправо.
Даже не помнил потом, как все-таки оказался на парковке строительно-ремонтного комплекса. Не понял, зачем сюда приехал, зачем запер машину и вошел внутрь.
В субботний день магазин кипел и бурлил беспокойным народом. Сновали мужчины: в куртках, свитерах, пиджаках. Темно-серо-черная толкотливая масса. С озабоченными лицами, грязными руками, придирчиво щупающими замасленные фитинги, щелкающими кнопками упакованных переключателей, растягивающими змеи шлангов. У всех были дела, суета, заботы, заставляющие хмурить брови. Какие-то свои жизни, задачи, желания.
У Дебольского не было. Он без интереса, без мыслей, без цели прошел по рядам, не прикасаясь и не присматриваясь ни к чему. Зачем-то зашел в огородный отдел, который по случаю весны густо прело пах землей и саженцами. От влажности сразу стало невыносимо тяжело дышать. Там сновали женщины: радостные девицы с орхидеями в горшках, которые через неделю отцветут и сдохнут, и прозорливые, пожившие тетки, набирающие рассаду петуний.
Дебольский повернул голову и боковым зрением посмотрел на плетеную мебель — прошел мимо. Оставив за спиной качели, столы, кресла и кушетки…
Она сидела на мужчине сверху. Голая, влажная, взопревшая, терпко-дурманно пахнущая. Над верхней губой и на прозрачных с тонкими голубыми венками висках ее блестели капли пота. Она хрипло, надрывно дышала.
И медленно двигалась. Ритмично поводя бедрами. Стиснув пальцами руки мужчины. И глядя ему в глаза. Ягодицы ее напрягались, сжимались — окуная в темную, зовущую марь втягивающихся ямочек, — и расслаблялись. Ее зрачки были подернуты поволокой, болезненно расширены. Мокрые губы приоткрылись, с трудом, надсадно ловя воздух.