Чтение онлайн

Статья Толстого для биографического словаря резко выпадает из произведений подобного толка. Это апология сибирского труженика, и Лев Николаевич не стесняется сравнивать его с величайшим реформатором, создателем новой религии апостолом Павлом: "Как бы странно и дико показалось утонченно образованным римлянам первой половины 1-го столетия, если бы кто-нибудь сказал им, что полуграмотные, неясные, запутанные, часто нелепые письма странствующего еврея к друзьям и ученикам будут в сто, в тысячу раз, в сотни тысяч больше читаться, больше распространены и больше влиять на людей, чем все любимые утонченными людьми поэмы, оды, элегии и элегантные послания сочинителей того времени. А между тем это случилось с посланиями Павла. Точно так же странно и дико должно показаться людям теперешнее мое утверждение, что сочинение Бондарева, над наивностью которого мы снисходительно улыбаемся с высоты своего умственного величия, переживет все те сочинения, которые описаны в этом лексиконе, и произведет большее влияние на людей, чем они, взятые вместе. А между тем, я уверен, что это так и будет". Собственно, Толстой сравнивает Бондарева даже не с евреем Шаулем (Савлом), он ставит Давида Абрамовича вровень с самим Иисусом, оставляя для себя роль его апостола и ученика – Павла. "…Бондарев, признавая хлебный труд основным религиозным законом жизни… делает это не потому, как это нам приятно думать, что он невежественный и глупый мужик, не знающий всего того, что мы знаем, а потому, что он гениальный человек… Смысл и значение эта истина получает только тогда, когда она выражена как непреложный закон, отступление от которого влечет за собой неизбежные бедствия и страдания и исполнение которого требуется от нас Богом или разумом, как выразил это Бондарев. Бондарев не требует того, чтобы всякий непременно надел лапти и пошел ходить за сохою, хотя он и говорит, что это было бы желательно и освободило бы погрязших в роскоши людей от мучающих заблуждений… но Бондарев говорит, что всякий человек должен считать своей обязанность физического труда, прямого участия в тех трудах, плодами которого он пользуется, своей первой, главной, несомненной священной обязанностью и что в таком сознании должны быть воспитываемы люди. И я не могу себе представить, каким образом честный и думающий человек может не согласиться с этим"159.

Венгерову с небольшими цензурными потерями удалось напечатать эту заметку Толстого, а также поместить краткие биографические данные о Бондареве и в сноске даже привести часть статьи Толстого, писанной в 1888 г. А уже после смерти Бондарева, в 1906 г., эта статья была использована в качестве предисловия к изданию сочинения Бондарева издательством "Посредник". 12 февраля 1887 г. Лев Николаевич отправил в Иудино письмо, в котором подбадривает крестьянина в связи с неуспехом публикаций: "Напрасно, Тимофей Михайлович, огорчаетесь тем, что ваше писание не печатается и что правительство не делает распоряжения соответственно вашим мыслям. Мысль человеческая тем и важна, что она действует на людей свободно, а не насильно, и никто не может заставить людей думать так, а не иначе, и вместе с тем никто не может остановить и задержать мысль человеческую, если она истинна"160. Ободренный этим посланием, Бондарев решился совершить паломничество в Ясную Поляну. Обычно, принимая ответственное решение, он приезжал посоветоваться со своими друзьями в Минусинский музей. Так он поступил и в этот раз. Каждая такая отлучка была незаконной, ибо, будучи ссыльным, он не имел права свободно передвигаться. В последних числах марта 1887 г. он посетил своих друзей – Н.М. Мартьянова, B.C. Лебедева и Л.Н. Жебунева, которые в один голос отсоветовали ему это предприятие, указав на все сложности пути и предложив дождаться строительства сибирской железной дороги, что значительно облегчило бы его путь. Старик (ему было уже 67 лет – почтенный возраст) согласился с доводами доброжелателей и повернул лошадь домой. Но уже на обратном пути в Иудино он принял твердое решение – прорваться в Европейскую Россию. Есть удивительно красочный рассказ Е.И. Владимирова об этой попытке: «…он хорошо подправил коня, заготовил сухарей, вяленого мяса и, как только на склонах Саян сошел снег и начал появляться подножный корм, Бондарев навьючил в торока запас продовольствия, утром потемну, в один из июньских дней, оседлал коня и двинулся в путь-дорогу, на свидание с Львом Толстым. Чтобы сократить путь, обычно пролегающий через Ачинск по Московскому тракту, и чтобы не попасть в руки начальства, он взял маршрут через Таштып, долиной этой реки вглубь Горно-Шорской тайги и Кузнецкого Алатау с выходом на Кузнецк у реки Кандомы, с Кузнецка на Омск, с Омска на "Челябу" и так далее. Немало неудобств при весенней распутице пришлось перенести храброму рыцарю отважной мысли; не раз приходилось ему держась за гриву коня, вплавь переправляться через вздувшиеся горные реки, переваливать ледниковые вершины Алатау. Через 10-12 дней самый опасный и тяжелый участок пути был позади. Но впереди подстерегали его другие опасности – быть спрошенным старостой, сотским, приставом или волостным старшиной, – кто он такой, откуда и куда идет?

Утомленная тяжелым переходом через горные цепи, лошадь требовала отдыха.

Бондарев решил подкормить ее на задах Кузнецка. Под вечер он въехал в город Полицейской улицей и в конце ее попросился переночевать у хозяйки тесом обшитого дома. Лошадка выстоялась, отдохнула с дороги, была отвязана от столба и, стреноженная ремнем, была выпущена за город на выпас, а путешественник с устатку выпил и вскоре уснул и проснулся лишь с восходом солнца.

Вскочив с постели, не умывшись, побежал он скорее за город посмотреть на лошадь, но она паслась целой и невредимой.

Возвращаясь в город, Бондарев на карнизе дома, в котором он ночевал, увидел дощечку с мелкой надписью: "Здесь жил Федор Михайлович Достоевский в 1858 г." (Об этом смотри, выше. – С. Д.).

Тимофей Михайлович задумался и решил провести здесь еще день-другой.

На следующий день Тимофей Михайлович поднялся на холм, возвышавшийся близ Кузнецка, к старинной крепости, построенной по заданию Петра I пленными шведами.

Перед путешественником открылась панорама предстоящего пути – через старинный Гурьевский завод на Омск.

Возвращаясь с прогулки, Бондарев был приглашен в полицейское управление, где его спросили, кто он такой и куда держит путь?

– Я такой-то и такой-то, – отвечал Бондарев, – и еду на личное свидание с графом Толстым.

– Как – с графом Толстым? – переспросил чиновник.

– Да вот так.

И путешественник достал из-за голенища бродня бумажный сверток и развернул перед полицейским чином письма Толстого.

Чин, не вникая в содержание писем, потребовал "вид", но так как Бондарев уехал тайно от старосты, то документа не оказалось.

Последовал арест и отправка путешественника обратно к месту водворения в деревню Иудино, где после пяти дней отлучки Бондарева был поднят переполох: волостной старшина снял его с оклада, перестал выписывать его семье пособие и разослал бумажки по всем волостям уезда. Бондарев "был в безвестной отлучке", как это значится в делах Бейского волостного правления, и повсеместно разыскиваем»161.

Прежде всего отметим беспримерность подвига Давида Абрамовича, почти в 70 лет в одиночку одолевшего несколько сот верст. Во-вторых, Владимиров в своей замечательной книге несколько отошел от формальной фактологии и с необыкновенной теплотой описал вояж сибиряка. Кажется, Владимиров опирался в своем рассказе на какие-то личные записи Бондарева, вероятно, утраченные.

После этой неудачи писатель и сибиряк продолжали переписываться, иногда интенсивно, иногда редко. В общем, начавшись в 1885 г., их переписка продолжалась вплоть до смерти Бондарева – 12 лет. Существует одна лакуна: в течение 7 лет – с 1887 по 1893 г. – Толстой не писал в Иудино. (За исключением 1891 г., когда Толстой написал письмо, но оно не сохранилось.) За это время Бондаревым было отправлено несколько писем в Ясную Поляну, но не единого письма к Давиду Абрамовичу. Трудно сказать, чем было вызвано молчание Толстого. В письмах Тимофей Михайлович постоянно сетует на то, что ему не удалось убедить сильных мира сего принять его идеи. Толстой в шутливой форме утешает старика, приводя примеры из истории своих публикаций. Он пишет о конфискациях, запрещениях и даже об уничтожении его брошюр и книг. Между прочим, Лев Николаевич просит перейти на "ты", ибо это приличествует их возрасту.

Обращает на себя внимание одно из самых сильных писем Бондарева к Толстому, касающееся отношений еврейства к Христу. 1 октября 1893 г. сибиряк писал своему "единственному другу" о душевном расстройстве, в котором он находится:

«Я, Л.Н., чувствую в себе какое-то душевное расстройство, да и притом и нешутейное, о котором или стыжусь, или боюсь объясниться Вам. В чем же состоится это мое расстройство? Вот оно.

Я веры иудействующей, именуемый субботник, утвержден на одном Ветхом Завете (но талмудических преданий отнюдь не принимаю и даже крепко гнушаюсь ими), то есть иду по стопам жития Христова. Как по стопам его? Вот так!

Христос признавал единого Бога, а сделанных руками человеческих богов не имел и не поклонялся им, и я так же. Христос был обрезан, соблюдал субботу, ел законом установленную пасху, и я так же, и так далее и далее. Христос говорит: "Да не мните яко прийдох разорити закон, не разорить, но исполнить дондеже прейдет небо и земля, [и]ота едина и черта едина из закона мимо не пройдут". И я исполняю, насколько могу исполнить законное.

У нас 130 дворов субботников и во всех них есть ненависть ко Христу, а спроси у него, за что ты Христа ненавидишь? Он отвечает: "Не знаю. Ничего я за ним не нахожу, а ненависть есть". Жиды же, у них сверхъестественная и выше всякой меры ненависть к нему.

Настойчиво спрашивал я великоученых жидов, за что, почему и откуда у вас столько великая ненависть к Иисусу сыну Мариину? "Он был незаконнорожденным да к тому еще колдун и волшебник", – отвечают они. Да мало ли было незаконнорожденных колдунов и волшебников? – отвечаю я им. – Есть ли у Вас ненависть к ним? – спрашиваю я. "Нету, – говорят они, – нету. Он сам себя Богом называл", – представляют они в свое оправдание, а в Его обвинение. Да скажите же Вы мне чистую истину, как своему единоверцу, – притворившись ревностным последователем талмудических преданий, [говорю я], скажите мне, то есть укажите мне на тот источник, откуда, почему и за что у вас столько ненависти к нему?..

Говорят христиане: ненависть их поджигается тою кровью Его, которую они приняли на себя: "Кровь Его на нас и на чадах наших". Нет, Л.Н., нет, это догадка несправедливая, потому что они и до того слова были злы на Него… даже Пилат сколько ни жесток был, и тот плачевным Его видом умягчился и вывел Его на показ всему миру с целью, не ощутят ли они какую перемену в сердцах своих, они же увидавши Его, все единогласно закричали Пилату: "Возьми, распни Его". Это все было до того слова, что кровь Его на нас…