Чтение онлайн

Далее, чтобы убедить читателя в своей правоте, Бондарев ссылается на пример библейских царей: израильского Давида и иудейского Манасию. Оба – величайшие грешники перед Богом. Давид – блудник и убийца, Манасия – идолопоклонник и убийца (по преданию, казнил пророка Исайю, перерезав его деревянного пилою). Оба грешника в раскаянии взмолились Богу о прощении. Чье же раскаяние и прощение убедительнее и достойнее: Каина или царей-убийц? Прощение Каина в сто, в тысячу раз милосерднее. И Бондарев обращается к Льву Николаевичу с требованием признать его правоту, ибо в поднебесной нет никого из рожденных, кто бы не согрешил.

Не считая убедительными свои доводы, Бондарев пишет дополнение на нескольких страничках, где вновь и вновь пытается убедить оппонента в своей правоте. Он доказывает первородную доброту Каина, лишь под влиянием обстоятельств (из-за отвергнутых Богом жертвоприношений) озлобившегося. Более того, Бондарев предлагает в оправдание своему герою такую знакомую по криминальной практике версию, как временная потеря рассудка: "…потерял часть своего рассудка и по убиении брата и совсем сделался сумасшедшим"185. Исходным пунктом помешательства является – как вновь подчеркивает Давид Абрамович – отвержение Всевышним даров, "ревность по Боге". Вывод: "…читатели, прошу не упускать из виду, что эти все бедственные перевороты начались не с каких-нибудь других корыстных видов, а по желанию к Богу, или по ревности к нему.

Потому Каин со всех четырех сторон, сверху и снизу, изнутри и извне, как в зеркале ясно видно, что он принят Богом в объятия"186. В конце дополнения Бондарев требует согласиться с его доводами, главным образом из-за Божественного прощения: как бы ни был велик грех, милость несравнимо больше. Давид Абрамович заканчивает поэтически: "Прощение над грехом, как масло над водой, которое всегда бывает сверху. И еще, как высоко небо от земли, столько велика милость Его к нам, и как далеко восток от запада, столько удаляет Он от нас беззакония наши" (Псал. 102:12)187. Не может быть, что милосердный Господь сделал одно исключение – для Каина, посему следует признать его святым праведником и угодным Богу человеком. Труд заканчивается призывом признать эту непреложную истину: "Это я говорю к тем, с которыми уже много об этом было говорено"188.

Но из Ясной Поляны не было ответа… Причины этого теперь очевидны: письмо не дошло до адресата. По словам К. Шохор-Троцкого, оно прибыло к Толстому в оборванном виде, без заключительных страниц и по каким-то причинам не было передано Душану Петровичу, который ознакомился с ним лишь спустя много лет. Как предположил исследователь, письмо было погребено среди других бумаг и забыто.

Наступило молчание, прерванное письмом Бондарева от 9 мая 1891 г., имеющим зачин:

"Лев Николаевич! Сколько лет, столько и зим прошло между нами в молчании, а теперь я прерываю это молчание…" Это были последние письма. Время небытия неумолимо приближалось. Земное зло "укоренилось" на свете, у обоих было желание искоренить его. Но зло властвует на земле. Отсюда – потеря надежды на будущее.

Письмо от 30 марта 1896 г. замечательно обращением к Толстому о встрече в ином мире и это-то несмотря на уверенность сибиряка, что Толстой не верит в загробную жизнь: "По всему сказанному, как алчущий хлеба и как жаждущий воды, так желаю я смерти. Если я прежде умру, то прикажу сыну своему (он ныне сельским писарем), чтобы дал знать тебе. Если и ты прежде, то тоже прикажи, чтобы написали мне.

Сегодня получил это письмо мое, завтра пиши ответ. Медлить некогда, мне 76 год.

Я не болен и ем, как должно, а силы крайне ослабли. С этого видно, что я одной только ногой стою на земле, а другой уже во гробе. Да и ты, Л.Н., тоже недалек от этого. Ты немного что-то моложе меня.

Как у меня не было, нету и не будет столько искреннего друга, как ты, Л.Н. Ты настолько великоиме[ни]тый человек, а я кто? Помещицкий крепостной раб, чего хуже и гаже на свете нету, несмотря на все это называешь меня дорогим другом и братом. Чего мне принесть или чего воздать тебе за все сказанное? Нечего… Я принесу тебе вот что, если только будешь согласен со мною. Как мы оба близки к гробу, потому давай условимся между собой так. Если ты будешь в блаженном месте на том свете, а я в худом, то потребляй все меры, чтобы выручить меня оттуда.

Если же я в блаженном, а ты в худом, тогда я буду умолять Бога тебе даровать блаженную жизнь со мной. Если же не будет возможности, тогда я пойду к тебе в худое место, то есть жить вместе и умереть вместе, на суд к Богу идти вместе и в определенное место идти вместе. Я твердо надеюсь и крепко уповаю на то, что как мы здесь условимся, так и там будет. И еще не смотреть тогда на виновности друг друга и пороки, а смотреть на одни добродетели и заслуги. Согласен ли ты, Л.Н., со всем этим? Если согласен, то дай же мне хотя и заочно в том руку, я ее крепко пожму в знак ни в этой жизни, ни в будущем веке непременного условия, как выше сказано. Вот чего я приношу тебе, Л.Н., за твою признательность ко мне. Доволен ли ты этим?.. От тебя я буду ждать письма в первой половине мая…"189. А деликатность сибиряка потрясающая: он не рассматривает возможный вариант своего нахождения в "худом месте" и не просит Толстого, если тому не удастся убедить Бога, просить совместного "житья" в этом "худом месте". Сам же он полностью предоставляет себя в распоряжение друга. Думаю, что за всю свою долгую жизнь аналогичного предложения Толстому не было сделано. А ответить было необходимо.

Извинившись за задержку: здоровье, дела, наспех не хотелось отвечать, Толстой отвергает предложение Бондарева. Увы, в будущей жизни каждый несет индивидуальную ответственность перед Богом и форма будущей жизни непознаваема: "…потому думаю, что никто один другому помочь не может, да и незачем помогать, потому что каждый сам в себе может найти Бога и соединиться с Ним и жить Им, и тогда уже никого и ничего не нужно. Вот какие мои мысли о Боге и будущей жизни"190.

Максим Горький заметил, что в однообразии своей проповеди Лев Толстой был хитрецом и знал, с кем и как говорить. Так, в разговоре с муллой Гаспры (Исмаил Гаспрский?) держался как доверчивый простец-мужичок, впервые задумавшийся о смысле бытия. Он ставил мулле "детские" вопросы о смысле жизни, о Боге, о душе, ловко подменяя суры Корана строками Евангелия191.

Для Льва Николаевича это была игра, и делал он это артистически, мастерски. Не то было в случае с Тимофеем Михайловичем. Все тяжелее и тяжелее было Толстому вести диалог с человеком, равным ему духом. Скажем так: им было вместе тесно.

Тот же Максим Горький писал: "С Богом у него (Толстого. – С. Д.) очень неопределенные отношения, но иногда они напоминают мне отношения двух медведей в одной берлоге". Кажется, в данном случае в берлоге были не двое… Тонко заметил о Бондареве А.И. Клибанов, что он был на "ты" не только с Толстым, но и с Богом192.

И Бондарев догадывался, что он был в тягость Толстому: "У меня есть догадка, что я своими письмами надоел тебе… Я, Л.Н., осмеливаюсь не вражески, а дружески попенять тебе. По семисот страниц печатаешь ты книги… а мне пишешь вот столько, один маленький почтовый лист и все. А почему? Это загадка для меня не ладная. В таком случае или откажи мне писать или замолчи, чтобы и я замолчал"193. На конверте письма Бондарева пометка рукой Толстого: "Б[ез] О[твета]". Но тем не менее Толстой послал ему в Иудино свой бюст – на память194.

Приближалось неизбежное. Величие духа Бондарева проявилось и в этом последнем акте его жизненного пути. Его долгая жизнь была полна метаморфоз. Сосланный в Сибирь, он принес благосостояние своим односельчанам. Желание осчастливить человечество подвигло его на создание грандиозного труда. И не его вина, что его работа не появилась в полном объеме в печати. Моисей в Синае выбил скрижали Завета; Давид в Сибири в течение многих лет выбивал свои скрижали, свое обращение к потомкам. Это мощный "памятник", не уступающий ни пирамидам, ни стихам Горация, Державина или Пушкина. Место своего последнего приюта Давид Абрамович тщательно выбирал. Яму он выкопал сам, посадил рядом тополя. У ямы поставил стол с выдвижным ящиком и две табуретки. В ящик вложил свою рукопись. К.