Чтение онлайн

Отсюда понятное желание как можно быстрее устранить Иисуса, чтобы не допустить "политических" осложнении и сохранить "хоть призрак той свободы, которую еще дарит нам Рим"64.

Ибо уверовать сами в Его миссию они не в состоянии. Фарисеи и саддукеи – слишком черствы, у них произошла подмена веры мишурой обрядности. Одно из самых сильных мест драмы – это речь Никодима, куда К. Р. довольно искусно вплетает цитаты из Ветхого Завета, используя гнев древних пророков – Исайи, Иеремии, Амоса – против "жестоковыйного Израиля":

Естественно, что казнь Иисуса Никодим трактует в евангельском духе, главное событие драмы принимает в высшей степени антигуманный характер: последний пророк всепрощающей любви и – никакого всепрощения, никакой любви, только ненависть.

Если с еврейством все понятно, то с другим миром – римским, преемником которого по логике "Москва – Третий Рим" является северная империя, не все ясно. Для Понтия Пилата с его представлениями о civitas Romana и беспощадным презрением к еврейству Иисус, пока он его не видит всего лишь еврей какой-то",

Далее проблема усложняется, тем более что Сеян, покровитель Пилата, ненавистник евреев, настраивавший императора против иудеев, убит. Пилат готов оправдать Иисуса, к тому же мечтатели для римлян не опасны, и прокуратор уступает Синедриону.

Один из критиков отмечал не только исторический, но и бытовой реализм драмы.

Отсюда реакция православного Синода была скорее отрицательной, несмотря на высокое имя автора. И это понятно. Возьмем, к примеру, русскую икону; почему на "Распятиях" Богоматерь всегда изображена молодой женщиной? Исторически же ей должно было бы быть около 50 лет. Однако в истинно верующем человеке эта и подобные детали не могут посеять сомнение. Христианская идея становится величественнее, многозначительнее, если сопровождается не стилизацией, а реалиями времени. И более становится понятна цена победы христианства над языческим миром.

В Зимнем дворце, в Эрмитажном театре была поставлена драма К.Р. с музыкой А.

Глазунова. Особенно удачно была передана сцена бичевания Господа. Для того чтобы не сталкиваться с Синодом, была объявлена не премьера, а репетиция. Часть семейства Романовых испрашивала разрешение священника на просмотр, и не получив его, не явилась на спектакль. (На вопрос о "Царе Иудейском" великого князя Николая Николаевича протопресвитер Русской армии и флота о. Георгий Шавельский, человек, кстати, открытый новым веяниям, ответил, что "к святыне прикоснулись неосторожными руками"67. На постановке присутствовал государь, но отсутствовали Николай Николаевич и Петр Николаевич. Константин Романов играл роль Иосифа Аримафейского, в связи с которым евангельское выражение "страха ради иудейска" стало устойчивым выражением в русском языке68.

Чрезвычайно интересно отношение крайних правых к произведению августейшего родственника. Автор обширной статьи "Театральная пьеса о смерти и воскресении Христа, где специально анализируются книги Юрия Николаева ("В поисках за божеством" (СПб., 1913) и "Противники Бога под личиной богоискателей") и "Царь Иудейский" К.Р., Н. Варнавин, рассыпаясь в верноподданнических чувствах, как верующий православный возмущен попыткой перевести евангельский текст на театральные подмостки. Он абсолютно правильно отметил, что в ортодоксии в отличие от католицизма нет места мистериям, знакомым западному зрителю, и нет места пьесам на евангельский сюжет, известный протестантам. Хотя сам Иисус не выведен на сцене, в пьесе действуют несколько лиц, причисленных к лику святых (Никодим, Иосиф Аримафейский, Иоанна, две жены-мироносицы).

Именно поэтому на верующих христиан пьеса производит тягостное впечатление. В логике критику не отказать, а под конец он рубит правду-матку: сочинение императорского отпрыска просто бездарно. «Общее впечатление таково, – пишет автор статьи, – что "Царь Иудейский" является и в художественно-литературном отношении пьесой более чем посредственной. Стихи слабы и лишены лирического подъема»69. Следует добавить, что православной церковной традиции известны пьесы на библейский сюжет. Так, первой пьесой русского театра XVII в. была постановка "Артаксерсово действо" – история царицы Эсфири, заимствованная у еврейских "пуримшпиллеров"70.

В качестве примеров слабых стихов Варнавин приводит текст от Матфея в славянском переводе: "Камень, его же не в ряду сотвориша зиждущия, сей бысть во главу угла; от Господа бысть сие, и есть дивно во очею вашею" (Мф. 21:42). У К.Р., по мнению Варнавина, очень неудачно: "О Иисус! Отверженный Он камень, / Но камень, легший во главу угла". Критик считает: «Слово "легший" скребет как ножом по тарелке»71.

Но едва ли это справедливо. Что бы сказал он о следующих стихах гениального поэта, пересказывающего соответствующее евангельское место: "Ученики, осиленные дремой, / Валялись в придорожном ковыле"?

Но Варнавин, как большинство правых, не может остановиться: ему всюду мерещатся масоны и убиенные Ющинские. Варнавин критикует пересказ Евангелия о гибели Иисуса, который-де неточен, ибо мучения Христа в пьесе занижены, пытки должны равняться на современные примеры: "Вспомните, хотя бы, несчастного Андрюшу Ющинского. Сперва истязания евреев-сатанистов причиняли ему жестокие мучения, но к концу пытки он уже терял сознание, так что мучители должны были приводить его в чувство посредством уколов в печень…"72 Этот безумный пассаж нелогичен: из Евангелия ясно, что казнь Иисуса – это казнь, применяемая римлянами на всей территории империи, к ее виду древние евреи не имели отношения. Еврейская казнь – это побивание камнями (см. притчу о блуднице).

С другой стороны, брат бывшего премьера, Аркадий Столыпин, пришел в восхищение от произведения августейшего поэта, отметив не только безусловные литературные достоинства но и несомненную искренность, "чистоту чувств" автора. Никаких шероховатостей стиля Столыпин не чувствует, а даже обнаруживает несомненную связь с поэзией "пушскинской плеяды". Конечно, и для критика правого лагеря, поклонника музы К.Р., есть причина для огорчений: он считает, что для постановки "Царя Иудейского" на "наших образцовых сценах" требуются некоторые ограничения,