Чтение онлайн

"

В последнее время наблюдаются попытки пересмотреть историю Хмельнитчины. "Защитники" украинцев указывают на тенденциозность еврейских хроник и документов, объясняемую, в частности, тем, что их авторы обращались к западным общинам за материальной помощью и потому-де сгущали краски. Действительность была намного лучше… Не вдаваясь в бесполезную полемику, приведем лишь краткое свидетельство нейтрального источника. "Отписка Вяземских воевод с вестями о событиях в Польше, о казацкой войне, о взятии казаками Гомеля" (6 июля 1648 г.): "…Да они ж де (казаки) взяли город Гомель, и в том де городе побили жидов человек с восьмсот, а с женами и детьми больши дву тысечь… Сведения эти доставлены воеводе посадским человеком Федькой Вязниным, собравшим их в Дорогобуже, в Смоленске и в Могилеве"4.

Интересно в связи с нашей темой проследить биографию такого писателя, как Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931).

Человек, родившийся в польско-украинской помещичьей семье, в дворянской усадьбе, со всеми ее лубочными аксессуарами дореформенного времени, студент естественного факультета Киевского университета, увлеченный народничеством и экспериментами в области женской эмансипации, писатель так называемых передовых взглядов, становится на крайне монархические позиции, редактирует такой солидный орган, как "Биржевые ведомости" (1898-1902), публикуется исключительно в консервативной прессе, развлекается писанием скабрезных романов и повестей, занимается мистицизмом и увлекается модернизмом – и так вплоть до 1917 года. Что ж здесь удивительного? Мало ли кто начинал левым, а кончал правым лагерем? Тот же Федор Михайлович, например… Так оно, и не так. Нашего героя, когда ему было уже под 70 и он имел вполне устоявшийся социальный облик, "вдруг" озарил свет Октября (как он деликатно пишет в воспоминаниях, "внезапный большевизм"). И он верой и правдой, в меру своего скромного дарования, служит советской власти. "Грязный, злой старикашка" (по характеристике М. Горького) становится членом ВКП(б)! Это ли не метаморфоза?

Кстати сказать, "дьявольская власть" не всегда отвергала единомышленников Ясинского. Да, она расстреляла М.О. Меньшикова, но из того же монархического и юдофобского лагеря в своей постели, может быть и холодной, но своей, умерли и Д.И.

Иловайский, и В.В. Розанов, и В.П. Буренин, и С.А. Нилус, и даже В.К. Саблер – лица с вполне определенной репутацией.

Имеются сведения об известной близости Ясинского к органам, а именно к отделу, курировавшему оккультные дисциплины5. Личность загадочная, колоритная, юродствующая, со странно-азиатской внешностью, склонностью к позерству и легендой о матери-калмычке. Последнее – ложь, как и позирование для картины Владимира Маковского "Вечеринка". Впрочем, находится мемуаристка, которая в общем с симпатией пишет об этом странном человеке6.

Старый хамелеон сотрудничает в советской прессе. Здесь и редактирование в Пролеткульте журналов "Красный огонек" (1918) и "Пламя" (1919), и написание "революционной" трагедии "Последний бой" (1919), где треск пулеметов заглушает здравый смысл, а если нужно родной партии, то он переведет и юношескую поэму Ф. Энгельса "Вечер" (1923). Выходят несколько сборников стихотворений с доминантной марксистской фразеологией на исторические темы, названные одним критиком "бездарным стихотворным вздором"; хуже, намного хуже "революционного" творчества, скажем, К. Бальмонта времен первой революции. Короче, мастер на все руки. Обычно из его творчества последнего периода выделяют книгу мемуаров "Роман моей жизни" (1926), как бесспорно имеющую историко-литературное значение. Смеем думать, что и к этой книге следует относиться с большой осторожностью: хитроумный приспособленец и свое прошлое приспосабливает к коммунистическому настоящему. Любопытно, как он задним числом приписывает себе "большевизм", используя свои переводы из Ницше: "Печатал свои стихи, главным образом, переложения философских афоризмов Ницше, придавая его сверхчеловеку облик большевика". И это пишется без тени стыдливости или юмора7. Сейчас любят говорить о связи фашистской идеологии с коммунистической.

Осталось только спросить "большевика" и "нациста" Фридриха Ницше, согласен ли он быть их идейным отцом?

Иероним Ясинский написал несколько антисемитских произведений. Что двигало пером писателя, трудно сказать. Может, дух времени. В романе "Юрьева могила" (1896) все подчинено очернению еврейства.

Стоит привести несколько шедевров: "…Шлемка не дурак, но жид, а нет очень умных жидов. Наш брат нравственнее жида, и только потому нам не все удается: а если бы мы наплевали на нравственность, о-е-ей – был бы жидам мат! Мало ли жидов передушил тот же Плугавин"8. Очаровательное эссе о преимуществе безнравственности! Или убежденность автора и его персонажа в особой любви евреев к золоту: «"Золото надо собирать", – печально и с убеждением произнес меламед».

Ну и уж, конечно, вера во всемирное еврейское правительство, ставшая к этому времени – к середине 1890-х годов – общим местом, и болтливые евреи, с гордостью говорящие о своих успехах: «"Слыхали вы про еврейский всемирный союз?" – простодушно спросил Нохим». И дальше перечень сильных мира сего – евреев: тут и лорд Биконсфилд, не дающий покоя Федору Михайловичу, и Ротшильд (опять-таки по Достоевскому – "еврейская идея"), и Монтефиори, и барон Гирш, и прочие менее известные имена, но требование у всех одно: "Они утверждают, что не силою мы построим наши дома рядом с домами замечательных европейских государей, а процветающим золотым рогом!" Собеседник Нохима, помещик Корицкий, подыгрывает "глупому еврею": "Он нам все жидовские секреты выложит. О всемирном союзе евреи скрывают". – "Глупо скрывать", – ответствует Нохим9. Наконец, задается сакраментальный вопрос: "А человеческую кровь евреи употребляют?" Собственно, весь роман подчинен этой теме: возможности ритуального убийства у евреев. Ясинский хитрит – ясного ответа нет, но он склоняет читателя в сторону такой возможности. Еврейский читатель был потрясен. Максим Белинский (псевдоним Ясинского, взятый по девичьей фамилии матери) считался писателем демократического лагеря, сотрудничал в "Отечественных записках". "Салтыков произвел вас из унтер-офицеров в капитаны, а Гончаров – в полковники", – сказал начинающему писателю А.И. Урусов, имея в виду литературных крестных отцов Ясинского10. Но со временем он меняет свои позиции. Правда, Оскар Грузенберг, специально отозвавшийся в литературной заметке о романе "Юрьева могила", обнаружил зачатки юдофобии и в предыдущих изданиях "блаженного Иеронима": "Жид и клубничка, клубничка и жид – таковы, по преимуществу, его литературные темы"11.

При чтении этого романа испытываешь чувство неловкости: иногда кажется, что автор просто дурачит читателя, но нет, это слишком серьезные вопросы, чтобы заниматься шутовством. Конечно, герои этого творения – куклы, носители идей. Но это не значит, что сам автор плохо знает материал. Скажем, тот же самый помещик Корицкий вспоминает о "забавах" своего деда, склеивавшего расплавленной смолой бороды несчастных евреев. "Терпели", – удовлетворенно констатирует рассказчик.

Да и автор не скрывает массовой резни, учиненной украинцами. Объяснение – социальный гнет. Естественно, Ясинский злоупотребляет словом "христианство". "С одной стороны, они (евреи) являлись пособниками польских панов в деле религиозного угнетения крестьян, а с другой – экономическими вампирами края"12.

Гнет – гнетом, а убийство – убийством: на весах совести они не уравновешиваются.

Кстати, это общее слабое место всех защитников "жидотрепания", и наш автор не исключение.

Любимый литературный прием Ясинского – это введение в текст наукообразия. Для этой цели в романе появляется профессор – этнограф и историк Павел Иванович Кленович. Вероятно, в его образе выведен историк Юго-Западного края Владимир Бонифатьевич Антонович (1834-1908) – поляк, принявший православие из-за "горячей любви к украинскому народу", как он объяснил в своей "Исповеди". В "Юрьевой могиле" есть одна ссылка на него. Возможно, имеются у этого героя и другие прототипы, например, два Леонтовича – Федор и Владимир. Федор Иванович (1833-1911) – историк права, сотрудничавший и в еврейской прессе и писавший по еврейскому вопросу ("Что нам делать с еврейским вопросом", 1882). Кое-что из его идей заимствовано Ясинским, в том числе и постулат о том, что еврейская культура идет вразрез с бытом окружающих народов и что равноправие возможно лишь при условии отвержения еврейством своей "своеобразной культуры", на что потребуется много веков. Другой Леонтович – Владимир Николаевич (1866-?), украинский бытописатель. В пользу предположения о том, что именно они прототипы героя романа, говорит и созвучие фамилий. Имеется еще один претендент на эту роль. Ясинский был лично знаком с археологом и историком Адрианом Викторовичем Праховым, исследователям памятников старины на Волыни, в том числе и склепа князей Острожских. Ясинский о его трудах опубликовал статью в "Вестнике Европы" и оставил о нем воспоминания, где указал, что часть драгоценных вещей из склепа князей Острожских застряла в доме уважаемого ученого: "Предметы, описанные им в усыпальнице князей Острожских, заслуживали внимания и являлись, на мой взгляд, скорее всего достоянием государственного музея. Но золотые перстни древней флорентийской работы стала носить Эмилия Львовна, а великолепные серебряные канделябры, в рост человека, застряли в ее гостиной"13. Это та Эмилия Львовна, в которую был влюблен М.

Врубель и образ которой он запечатлел в знаменитой "Богоматери".

Герой-профессор на многих страницах объясняет историю ритуального навета, в который он не верит, но все же… На вопрос старого помещика Кондратия Захаровича Корицкого, отрицает ли наука возможность совершения евреями ритуальных убийств, он получает пространный ответ: "Было время, когда у евреев существовали человеческие жертвоприношения. Обрезание представляет собою след древнего кровавого обычая. Во время исхода израильтян из Египта были истреблены первенцы у притеснителей избранного народа. Возможно, что среди евреев есть последователи фанатической старины – какая-нибудь секта вроде нашей хлыстовщины, имеющая отдаленную связь с жидовством, которое в форме антитринитарианства одно время сильно волновало южную Россию и Польшу. Но это только гипотеза. Как-то невольно цепенеет язык, когда поднимается вопрос об употреблении евреями человеческой крови. Дышит чем-то средневековым и варварским от таких разговоров.

Мы вооружаемся против всех ученых, которые не только тенденциозно, а совершенно беспристрастно решились бы приподнять завесу с тайн еврейского быта и еврейских религиозных воззрений. Мы бессознательно помогаем еврейству преследовать его врагов, причисляя к ним нередко и наших собственных друзей.

Лично я, например, не верю в то, что евреи употребляют христианскую кровь. Но я помню один разговор свой с покойным Николаем Николаевичем Костомаровым. Он находил, что есть много исторических фактов, и даже почти современных нам, которые нельзя опровергнуть"14. Собственно, профессор, сообщая, что он не верит в кровавый навет, свои же собственные слова тут же дезавуирует, ссылаясь на нашего старого знакомого Костомарова (который, как мы помним, на эту тему, по свидетельству писателя Д.Л. Мордовцева, не любил говорить). Профессор начинает приводить "невыгодные факты", начиная от седой старины, когда существовала общая уверенность в питье крови младенцев и вплоть до новейших времен. Павел Иванович указывает на обвинение евреев в распинании детей еще в V в. в Сирии. Затем идет Прага XI в., когда шесть евреев были зашиты в мешки и утоплены за "иглоукалывание" младенцев. Перечислить все процессы ученый не в состоянии, он сообщает, что их были десятки; останавливается лишь на самых "замечательных". Вроде процесса в Вене в 1420 г., когда за убийство троих детей были сожжены 300 евреев. Кстати, евреи, по словам профессора, не брезговали также девицами и взрослыми. Чтобы усилить эффект, приводится ссылка на уличение крещеными евреями в злодеяниях своих бывших единоверцев. В подтверждение мысли, что в обвинениях против евреев "что-то есть", он отмечает общность в описании совершаемых убийств: исколотое тело, выпущенная кровь и труп, обычно находимый закопанным в лесу. Не обошли кровавые судилища и Польшу, хотя король Сигизмунд оправдал невинно осужденных и вообще, считая обвинения евреев в подобных преступлениях нелепостью, запретил проведение ритуальных процессов. Дело происходило во второй половине XVI в., но через несколько лет сам Сигизмунд казнил евреев за подобные преступления.