Чтение онлайн

Ситуация, в которой приходилось действовать правительству, еще более усложнится, если принять во внимание позднее формирование национального самосознания низов, характерное для простолюдинов отождествление костела с «польской религией», а также наличие массы «мнимо–православных» и «упорствующих» среди бывших униатов, этноконфессиональная ориентация которых в различное время оценивалась властями по–разному. «Народ, — свидетельствовал в 1876 г. витебский губернатор, — до того усвоил себе этот, в сущности извращенный взгляд, что никаким образом не может представить, чтобы католик, русский подданный, мог быть не поляком, хотя родословная, не далее как от деда, ясно доказывает, что род этого лица был чисто русский или литовский, самый преданный православию… Всякий католик в здешнем крае, какого бы происхождения ни был, считает себя поляком, да и друзья смотрят на него точно так же»24.

«В своих распоряжениях, — писал минский губернатор начала XX в. П. Г.Курлов, — правительство исходило из неправильного положения, что все лица римско–католического вероисповедания — поляки, тогда как среди католиков была масса белорусов, ничего общего с поляками не имевших»25. К сходному заключению пришел в период своего генерал–губернаторства в Вильне П. Д. Свято–полк–Мирский 26. Точку зрения названных представителей власти разделял и такой знаток Белоруссии, как нечуждый западнору–сизма октябрист А. П.Сапунов. «Особенно досадно и важно по своим последствиям, — писал он, — смешение слов поляк и католик. Ведь это же нелепость: не все ведь поляки — католики, а тем более не все католики — поляки… Мелкая шляхта и крестьяне–католики… почти ничем не отличаются от своих собратий — православных белорусов. Зачислять в число поляков этих белорусов только потому, что они католики, это уж прямо этнографический грабеж, если позволительно так выразиться»27.

Среди католиков Западного края действительно находилось значительное число крестьян — представителей того сословия, в котором самодержавие видело свою опору в борьбе с польским влиянием. Уже во второй половине 60-х гг. очевидное противоречие двух политических установок потребовало вмешательства Комитета министров. Если К. П.Кауфман отказывался видеть в крестьянах «лиц польского происхождения», то его преемники на посту виленского генерал–губернатора Э. Т.Баранов и особенно А. Л.Потапов были склонны распространять на них действие указа 1865 г. Ссылаясь на опыт восстания, видная роль в котором принадлежала католическому духовенству, Потапов полагал, что в условиях Западного края главное значение в определении политической благонадежности имеет конфессиональная, а не социальная принадлежность. Однако в Комитете министров глава местной администрации остался в меньшинстве: члены правительства опасались противопоставления одной части крестьянского сословия другой 28.

Двадцать лет спустя виленский губернатор заявлял о том, что «белорус–католик, сделавшись собственником «поместья», превращается по духу и обычаю в шляхтича–поляка». Тем не менее положение 1885 г. «О недопущении лиц польского происхождения к содержанию казенных оброчных статей Западного края» не применялось к «местным крестьянам католического исповедания» 29. Лишь в начале XX в. перспектива превращеция некоторых крестьян–католиков в крупных землевладельцев заставила правительство установить для них ограничение в 60 десятин: отныне с превышением данного ценза вступали в силу антипольские законы. Новшество получило отражение в особой графе бланка, заполняемого в связи с каждым ходатайством о приобретении земельной собственности. В графу заносились сведения о том, «живут ли проситель и члены его семейства в условиях крестьянского быта или, усвоив в известной степени обычаи, нравы и политические воззрения местных помещиков польской национальности, выделяются из среды коренного крестьянского населения края» 30. Таким образом, в систему координат национальное — конфессиональное вводился еще и социальный компонент.

С развитием украинского, литовского и белорусского движений, усиливших традиционные региональные отличия, у части дворянства западных губерний происходило разрушение польской идентичности. В этой связи упомянутый выше казус с братьями Герловича–ми мог быть не только следствием несовершенства бюрократической процедуры, но и отражением сложности формирования национального самосознания. Классической иллюстрацией является судьба уроженцев Северо — Западного края братьев Ивановских, сформировавшихся в Варшаве и Петербурге и осознавших себя на рубеже веков один — поляком, другой — литовцем, а третий — белорусом 31.

В борьбу с порядком, при котором «вероисповедной принадлежностью человека измерялась его политическая благонадежность», включился в конце XIX в. С. М.Волконский, связанный с католицизмом своей семейной традицией. «Ведь это из двух разных областей, — убеждал он, — это все равно что связать существительное, из ботаники с прилагательным из зоологии…, это то же самое, что «весом совершенно зеленый», «цветом совершенно квадратный»». Главенство национального самоопределения индивидуума отстаивал публицист либерально–демократического направления В. В. Водовозов: «Если человек считает себя поляком, значит — он поляк, хотя бы он не был католиком, хотя бы он был оторван от польской территории и хотя бы даже он забыл свой язык (в этом последнем случае, однако, он по большей части себя поляком считать не будет). Если человек, происходящий от польских родителей, отказывается от наименования поляка, то, хотя бы он был католиком, хотя бы он жил в Польше, его все же не следует признавать за поляка. Таков единственный рациональный принцип, которого следовало бы держаться… В действительности, однако, в большинстве случаев государства ищут признаков объективных»32.

Попытки решать польский вопрос средствами конфессиональной политики приводили лишь к его обострению, внося дополнительную путаницу в управление огромной многонациональной державой. Растерянность ответственных за польскую политику лиц, быть может, лучше других выразил Ф. Ф.Орлов. «Еще вопрос, в сущности, — писал он в конце века, — кто ближе к нам, кто более полезен для общего русского дела, обруселый ли поляк–католик или поляк, принявший православие и не забывающий своего языка?»33. Не только трезво мыслящие представители общественности и науки, но также дальновидные государственные деятели России настаивали на разграничении национальной, политической и религиозной сфер. «Мы раздражаем и отвращаем от себя и немцев, и поляков, и жидов, и малороссов, и магометан, — читаем в дневнике А. А.Половцова, — говоря им, не довольно быть русскими подданными, надо отречься от веры, от всего личного и пересоздать себя по образу какого–нибудь протопопа одного из московских соборов». Государственный секретарь солидаризировался с мнением западных генерал–губернаторов о том, что «польский вопрос отдельно и римское католичество отдельно не представляют для русского правительства никакой опасности, но соединенные воедино они представляют значительную и опасно враждебную силу» 34.

В 1905 г. Николай II вновь поставил перед Комитетом министров вопрос, «как установить грань между проповедью католицизма и проповедью полонизма». Коллективный ответ высших сановников оставлял полную свободу губительному для межнациональных отношений административному произволу 35. В условиях новой волны реакции после первой российской революции наметившееся было освобождение от политического балласта прошлого затормозилось. Сделанному П. А.Столыпиным в феврале 1907 г. представлению Государственной Думе «об отмене содержащихся в действующем законодательстве ограничений, политических и гражданских, находящихся в зависимости от принадлежности к ино–славным и иноверным исповеданиям», пришлось долго курсировать по различным инстанциям. Самодержавие так и не сумело «снять с католицизма тот характер национальный, который он имеет в Польше, и тот характер противогосударственный, который он имеет в России». До последних дней Империи «политические недоразумения продолжали вредно отражаться в области вопросов чисто религиозных»36.

Существовал еще один признак, который, никогда не фигурируя в нормативных документах, в действительности играл важную роль в «выявлении» поляков и порождал, пожалуй, наибольшее число курьезов. Речь пойдет о звучании фамилий и имен — ведь именно с них начиналось общение в повседневной жизни, разбор дел в официальных инстанциях. На польское происхождение, согласно распространенному в XIX — начале XX вв. убеждению, указывал прежде всего суффикс — ский (-цкий) в фамилиях. Оказанное ему внимание вряд ли можно считать случайным: в польском обществе фамилии этого типа, образованные некогда от названий населенных пунктов, традиционно связывались со шляхетской родословной, а, как известно, главный враг России виделся именно в шляхте. Социальный статус фамилий на — ович (-евич) расценивался ниже, хотя их обладатели принадлежали не только к мещанству, но и шляхте, особенно на кресах. Воспроизводящие прозвища бессуффиксальные фамилии были характерны для польских простолюдинов. Правда, ближе к началу XX в. фамилии в значительной степени утратили свою сословную окраску 37.

В период восстания 1863–1864 гг. в поступавших к московскому градоначальнику списках приезжих специально отмечались лица, «имеющие польские фамилии». О польском звучании фамилий могли судить самые мелкие чиновники уровня станционных смотрителей. В списках, как правило, отсутствовали личные имена, а занесенные в них фамилий отнюдь не всегда имели выраженный польский характер 38. Играя на различиях фонетического строя польского и русского языков, авторы антинигилистических романов 60–70-х гг. нередко давали своим «антигероям» утрированно польские фамилии. Так на страницах русской прозы возникали явно рассчитанные на комический эффект Лжгмпиковские, Пшен–дышкевичи, Бзекшешинские и Гжибы — Загжимбайлы 39.

Во время русско–турецкой войны 1877–1878 гг. приехавшему в главную квартиру генералу Р. А.Фадееву представляли штабное окружение великого князя Николая Николаевича. «Оказалось, что все были польские фамшщи: Непокойчицкий, Кульчицкий, Левицкий и т. ц. Фадеев, услышав все эти имена, воскликнул: «Точно штаб пана Собеского»». Немного времени спустя некий офицер Зма–чинский рассказывает подробности покушения А. К. Соловьева на Александра И, роняющие достоинство августейшей особы. Рассказывает и получает замечание, что не следует «распускать таких слухов, особенно ему, фамилия которого оканчивается на «ский»»40.