Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (XIX — начало XX в.)
Шрифт:
с. 148–149.
70 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты 1915 г.,
сессия четвертая. Пг., 1915, ст.438; Г. Н.Михайловский. Записки. Из ис-
тории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920, кн. 1. М.,
1993, с. 54–56.
71 РГИА, ф. 1102, оп. 2, д.559, л. боб, 11.0 метаморфозах с фамилией и вероиспо-
веданием В. К. Плеве см.: Российские консерваторы, с. 290.
72 Г. Н.Михайловский. Записки…, кн.2, с. 113.
73 Т. Г.Снытко. Русское народничество и польское общественное движение
1865–1881 гг. М., 1969, с. 141–142.
74 Об этом см.: W. Djakow. Polacy na Syberii…, s. 830.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РУССКИЕ В ПОЛЬШЕ, ИЛИ «СИСТЕМА ЭТНОГРАФИЧЕСКОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ»
Необходимо в некоторых случаях… установить систему этнографического воздействия на тот или другой пограничный район. Отсюда вытекает необходимость оставления известных пространств наших свободных земель южной и западной окраины исключительно для выходцев из коренных русских губерний.
Глава I
ПОМЕЩИК ИЛИ МУЖИК? РУССКОЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЕ В СТРАТЕГИИ РЕШЕНИЯ ПОЛЬСКОГО ВОПРОСА
Когда на двадцати пяти тысячах мест станут двадцать пять тысяч русских помещичьих домиков, да в них перед окнами и на балкончиках задымятся двадцать пять тысяч самоваров…, так это будет уже не Литва и не Велико — Полыпа, а Россия…
Этот торговец… на Висле до сих пор самый преданный доброволец русского дела, самый естественный и потому особенно влиятельный его служитель и споспешник.
Это глаза, которыми Россия будет вдумчиво вглядываться в жизнь и тревоги своей окраины, это — сдерживающая рука, которой суждено, быть может, вовремя остановить от вольного или невольного порыва страну.
«Система этнографического воздействия» 1 на национальную периферию Империи, каковой в XIX — начале XX вв. виделась русская колонизация, неизменно входила в арсенал методов, с помощью которых самодержавие пыталось осуществлять контроль над окраинами, воздействуя на угрожавшие целостности государства процессы. Привлечение «русского элемента» для уст-1 ройства земледельческих хозяйств являлось важнейшим (хотя и не единственным) направлением колонизационной политики как в представлениях правительственных и общественных кругов, так и объективно — с точки зрения обеспечения необратимости обрусения «инородческих» областей Империи. Только располагая надежными форпостами среди коренного сельского населения, можно было рассчитывать на изменение национального облика все еще аграрного по преимуществу общества.
Гораздо меньшим оказывалось значение сдвигов в этническом составе городского населения. Хотя роль городов как узловых пунктов хозяйственной жизни в эпоху модернизации неуклонно возрастала, присущие им ассимилирующие механизмы, не в последнюю очередь определяемые постоянным притоком новых сил из деревни, несли в себе угрозу национальным меньшинствам.
«Население второстепенных городов, — не без основания полагали в Министерстве внутренних дел в начале 70-х гг., — находится в прямой зависимости от состава населения в губернии и уезде…, искусственное привлечение лиц той или другой национальности к подобного рода городам… нисколько не повлияет на усиление и укрепление русского землевладения в Западном крае»2. «Русское «я» теряется, — говорилось в материалах сенаторской ревизии Царства Польского 1910 г. — Природные костромич и ярославец нивелируются под общий облик поляка–гражданина гор. Варшавы»3. Нахождение в административных центрах крупных воинских контин–гентов в силу их обособленности и периодической сменяемости также не могло существенно влиять на ситуацию.
Тема имеет значительную литературу. После господства публицистики (1860–1880-е гг.), часто, впрочем, не лишенной аналитического начала, наступил этап собственно исследовательской работы (1890-е — 1917 гг.), в которой усилиям авторов по выявлению и обобщению источникового материала продолжали сопутствовать тенденции той или иной национальной и мировоззренческой природы. Историю майоратного землевладения в Царстве Польском исследовали Д. Г.Анучин и — с позиций представителя угнетаемой нации — Ю. Качковский. Русскому крестьянскому землевладению в Северо — Западном крае, главным образом в наиболее «проблемной» для Петербурга Ковенской губернии, посвятил свою работу А. А.Станкевич. По количеству наименований вся эта литература несравнимо беднее библиографии колонизации восточных территорий России. Не случайно практически отсутствуют данные по нашему региону у М. К. Любавского, капитальный труд которого, завершенный в 1930-е гг., но включенный в научный оборот совсем недавно, подвел итог дореволюционным исследованиям колонизационной проблематики. Во многом похожая на удел книги Любавского судьба у недавно переизданной в Минске монографии
4. Цвикевича о западнорусизме, отразившей позицию долгое время хранившей безмолвие «третьей стороны» — представителей Белоруссии, Украины и Литвы. Занимая официальные должности, Анучин и Станкевич имели доступ к архивным материалам и проводили специальные «полевые» исследования с использованием методик устной истории. Насыщенность архивным материалом присуща и другим упомянутым публикациям, за исключением Цвикевича, базировавшегося на журнальной публицистике, которую привлекал также Качковский. В послевоенный период интересующие нас сюжеты затрагивались преимущественно специалистами по аграрной истории, в числе которых следует выделить
5. И. Неупокоева, занимавшегося Литвой второй трети прошлого столетия, а также исследователей реформы 1864 г. И. И.Костюшко и К. Гроневского. Событием стала книга Д. Бовуа о вытеснении крупного польского землевладения на Правобережной Украине после восстания 1863 г. Тесным образом связана с рассматриваемой проблематикой наша работа о старообрядцах, осевших на западных рубежах Империи 4.
Настоящая глава является первым опытом обобщающего исследования, содержащего сведения сразу о трех исторических эпохах (дореформенной 1830–1850-х гг., Великих реформ 1860–70-х гг. и массовых переселенческих движений рубежа веков), всех отошедших к России землях Речи Посполитой, а также основных типах землевладения.
Хотя пожалования бывших земель Речи Посполитой получали не одни только приближенные к трону вельможи, большая часть угодий в последней трети XVIII в. пошла на устройство латифундий. Особенно много их было роздано на территории позднейших Могилевской и Витебской губерний, отошедшей к России по первому разделу. Так, по весьма, правда, приблизительным подсчетам П. Г.Козловского, в конце 1850-х гг. русские помещики составляли здесь 14,7 % землевладельцев, тогда как в белорусских уездах Виленской губернии их было почти на порядок меньше. Оценка намерений правительства звучит у Козловского довольно противоречиво. Однако, как нам кажется, исследователь склонялся к заключению, что при Екатерине и Павле «царизм еще не ставил перед собой задачи коренным образом изменить национальный состав землевладения»5.