Чтение онлайн

В первой половине 80-х гг. после длительного затишья наблюдается новая волна инициатив по упрочению русского элемента. Колонизационная проблематика постепенно обретала в России общегосударственное значение. Следуя за стихийными и зачастую самовольными переселениями крестьян в Казахстан и Сибирь, правительственная и общественная мысль были заняты преимущественно восточным направлением миграций. У западных генерал–губернаторов появились новые, притом весьма хлопотные обязанности, связанные со сдерживанием немецкой колонизации и контролем за массовым переселением за океан. Все это затрудняло решение крупных интеграционных задач на западных рубежах Империи и одновременно побуждало громче заявлять о своей позиции тех, кто придавал ему большое значение.

Мысль о насаждении на окраине русского помещичьего землевладения получила неожиданного сторонника в лице Н. С.Лескова. В 1880 г. в цикле «Праведники» писатель опубликовал рассказ под названием «Русский демократ в Польше». В качестве его героев выведены исторические фигуры — И. Ф. Паскевич и чиновники его военной канцелярии во главе с И. Ф.Самбурским. Известно, что в основу произведения легла стенограмма устного сообщения участника событий — «старого кадета» Г. Д.Похитонова, находившегося в начале 30-х гг. среди сотрудников Самбурского.

Сюжет лесковского повествования прост. Действительный статский советник Иван Фомич Самбурский, предаваясь вскоре после подавления восстания 1830–1831 гг. размышлениям о решении польского вопроса, пришел к выводу, что нет способа лучше, чем предоставление казенных и конфискованных земель заслуженным отставным офицерам. По его подсчетам, угодий «на Литве и в Польше» хватит, чтобы «накрошить двадцать пять тысяч небольших помещичьих имений, из которых каждое может приносить от пяти до десяти тысяч годового дохода». Землю ветеранам предполагалось продавать на льготных условиях, через специальное кредитное учреждение.

Воображению Самбурского (и Лескова) рисовались идиллические картины. «Когда на двадцати пяти тысячах мест станут двадцать пять тысяч русских помещичьих домиков, да в них перед окнами и на балкончиках задымятся двадцать пять тысяч самоваров, и поедет сосед к соседу с семейством на тройках, заложенных по–русски, с валдайским колокольчиком под дугою да с бубенцами, а на козлах отставной денщик в тверском шлыке с павлиньими перьями заведет: «Не одну в поле дороженьку», так это будет уже не Литва и не Велико — Полына, а Россия. Единоверное нам крестьянское население как заслышит пыхтенье наших веселых тульских толстопузиков и расстилающийся от них дым отечества — сразу поймет, кто здесь настоящие хозяева, да и поляки увидят, что это не шутка и не «збуйство и здрай–ство», как они называют наши нынешние военные нашествия и стоянки, а это тихое, хозяйственное заселение на всегдашние времена, и дело с восстаниями будет покончено».

Чиновники канцелярии с энтузиазмом поддержали своего начальника, а благоволивший к нему Паскевич дал ход «гениальному по своей простоте предложению». Однако из очередной своей поездки в Петербург фельдмаршал привез не высочайшее утверждение плана Самбурского, а указ о майоратах в Царстве Польском. В изложении Лескова, владельцы майоратов получали имения с доходностью до 60 тысяч злотых (около 10 тысяч рублей). Посему «вместо многих маленьких русских оседлых помещиков будет только очень немного крупных, и притом таких, которые никогда в своих деревнях не сидят, — самоваров на стол не ставят и за чаем по–русски не говорят». Разочарованный Самбурский («эта игра не стоит свеч») выходит в отставку, и таким образом реформаторский почин этого, как характеризует его Лесков, «предтечи» В. А.Черкасского, остается без последствий.

Журнальная версия рассказа и его редакция в более позднем прижизненном собрании сочинений писателя имеют ряд небольших, но знаменательных отличий. Первоначально герой Лескова настаивал на том, что «мы от своей роли в Польше отказаться не можем». 9 годами спустя появилась авторская ремарка иного содержания: «Самбурский, — ошибался он или нет, — был того мнения, что Польша нам не нужна и составляет для нас вопрос только, пока не упрочены, как надо, юго–западный край и Литва. Поэтому он и проектировал все свои меры для этой окраины». Что же касается Царства Польского, то в будущем ему предстояло быть поглощенным немцами 71. На самом деле максимальный майорат, если не считать особого пожалования Паскевичу, имел доходность в 4,5 тысяч рублей, т. е. существенно меньшую, чем 5–10 тысяч, предлагавшиеся Самбурским, а наибольшее число майоратов раздавалось из расчета 750 рублей годовых. Правда, как уже было отмечено выше, их реальная доходность значительно превосходила номинальную. В редакции 1889 г. прежние 5–10 тысяч Лесков исправил на 5–6 тысяч.

В найденном нами формулярном списке И. Ф. Самбурского (ок. 1776–1854) фигурирует работа над законодательством о военных поселениях под началом сперва А. А.Аракчеева, а затем М. М.Сперанского, высоко ценившего деловые качества чиновника. После службы в Варшаве ему нашлось применение в столице в качестве председателя Комитета по делам имений, конфискованных у польских мятежников и поступивших в военное управление. Комитет был образован в 1836 г. и действовал в структуре Военного министерства вплоть до 1843 г. Служба Самбурского в департаменте военных поселений продолжалась до самой его смерти. В 1855 г. И. Ф. Паскевич поддержал ходатайство оставшейся без средств вдовы тайного советника о предоставлении ей материальной помощи 72.

В отказавшемся от предложенного Паскевичем майората бессребренике Самбуроком есть отголосок биографии самого Лескова, который также не польстился на имение под Вильной и впоследствии вспоминал явление дьявола–искусителя «в образе М. Н.Муравьева». В то же время важно отметить, что, сам сильно бедствовавший, литератор всерьез рассматривал варианты устройства на службу в Варшаву. В круг общения писателя входил ряд лиц, живших в Царстве (в том числе П. К. Щебальский) или занимавшихся польской проблематикой (прежде всего будущий автор богато документированной официальной биографии Паскевича А. П.Щербатов)73.

Перенесение центра тяжести борьбы с «полонизмом» в западные губернии, предпочтение продажи имений их майоратному пожалованию, обращение к институту кредитования — достаточно общие для последней трети XIX в. элементы колонизационных проектов. Наибольший интерес представляет сочувствие Лескова созданию некрупных помещичьих хозяйств и оценка им в этой связи Самбурского как «демократа». «Нельзя без аристократии. Есть такой взгляд, но я его не разделяю, — рассуждал лесковский герой. — В русской истории никакого места аристократизму вовсе не нахожу, ибо строй нашей монархии демократический. В другие начала я не верю и служить им не могу». Несмотря на характерную для документальной манеры Лескова историчность персонажей, мы склонны рассматривать рассказ не столько как свидетельство о событиях первой половины 30-х, сколько как отражение умонастроений 80-х гг., в которых «повторение пройденного» сочеталось с попытками использования вновь открывавшихся возможностей.

В 1885 г. старую идею обмена майоратов в очередной раз выдвинули виленский генерал–губернатор И. С.Каханов и И. В.Гурко, с той лишь разницей, что главный начальник Привислинского края призывал сосредоточить русских землевладельцев в его восточной части. «Едва ли она осуществима», — написал о мысли Гурко Александр III74. Тем не менее поиск решения проблемы был продолжен.

В 1883–1884 гг. на страницах столичной и варшавской периодики увидели свет статьи П. К.Щебальского. Близкий к властям Царства Польского историк и публицист исходил из полного фиаско майоратной политики и отсутствия резервов казенной земли, по поводу которых, как человек осведомленный, он не питал ни малейших иллюзий. Однако, в отличие от Д. Г. Анучина, лишь констатировавшего провал правительственных расчетов, Щебаль–ский находил выход в парцелляции майоратов с последующей раздачей участков крестьянским колонистам из России. Его планы в основном ограничивались Седлецкой и Люблинской губерниями — областью впоследствии более известной как Холмщина. Ориентируясь на среднее для тех мест хозяйство в 4–5 десятин, Щебальский собирался нарезать до 15 тысяч наделов, способных обеспечить существование 75-тысячного населения. Кроме того, колонизационный фонд планировалось увеличить за счет скупки земли желающих перебраться на Волынь немцев и попавших в затруднительное положение польских помещиков.

Ввиду устремленности переселенческого движения на восток Щебальский делал ставку на самую серьезную государственную поддержку русской колонизации Царства Польского. «Операция сложная, трудная, дорогостоящая, но и действует она радикально, — убеждал он власть имущих. — Неужели интересы России здесь менее серьезны, чем на берегах Сыр– и Аму — Дарьи? А препроводить переселенцев на Буг несравненно легче и удобнее, чем на берега Тихого океана или даже в Среднюю Азию». Ссылаясь за традиционный уход русского населения «за литовский рубеж», Щебальский доказывал, что не одну только колонизацию восточных окраин можно считать «естественной». В качестве пригодных к переселению на запад он рассматривал жителей малоземельных Черниговской и Полтавской губерний. «Полагать можно, — писал Щебальский, — что и крестьяне Воронежской и Курской губерний, откуда народ тоже прет на восток, поймут, что им легче и дешевле добраться до Буга, чем до Уссури, Амура и даже Иртыша».