Чтение онлайн

В. А.Черкасский, которому принадлежала одна из ключевых ролей в вызове русских в Царство, считал, что те «жертвуют собою или по личной дружбе, или ради общего дела»64. Отъезду в чужой край сопутствовали и непонимание со стороны окружающих, и страх перед неизвестностью (по свидетельству П. А.Валуева, сами ближайшие соратники Милютина описывали посещение польских земель «в тоне поездок по Египту или Бразилии»65). Губернский рифмоплет напутствовал направлявшегося в Варшаву из Тульской губернии барона В. М.Менгдена словами:

«Во время молебна все плакали, с нами прощались, как будто нас ссылали в Сибирь», — вспоминали эти проводы отъезжавшие 66. Не следует, конечно, сбрасывать со счетов и стимулов, Черкасским не упомянутых. И денежное содержание, и служебный статус (должности председателя крестьянской комиссии соответствовал чин действительного статского советника) выглядели весьма привлекательно. В председателях 14 комиссий, образованных в Царстве Польском, Милютин видел «первых кандидатов на губернаторские места»67.

Итак, пользуясь определением М. И.Венюкова, Милютин вверял крестьянское дело в Польше «не чиновникам, а честной, энергичной молодежи из студентов, офицеров, независимых помещиков и т. п.». «Встречались такие люди поодиночке, — писал Н. К.Полевой, — но группу в 10 и 12 человек таких людей, работающих за одним делом, я не встречал более»68. Самого Милютина не покидало чувство сопричастности крупному историческому повороту в судьбах страны. Он призывал «всеми силами увеличить нашу маленькую гражданскую армию в Варшаве»69. «Это только начало», — написал Милютин на годовом отчете одного из губернаторов Царства Польского 70.

Оптимизм реформатора основывался на опыте российских преобразований, расчете опереться на вызванное ими общественное движение. В дневнике П. А. Валуева читаем о том, как Милютин заверил Александра П, что, «найдя «тысячи посредников и кандидатов», мы найдем и тех русских, которые должны обрусить Волынь, Подолию, Самогитию и т. д.»71. Подобно великому князю Константину Николаевичу, он пропагандировал свою систему за рубежом. Так появилась написанная отставным полковником А. Молл ером брошюра «о предпринятых в Польше преобразованиях». Отпечатанная тиражом в 2 тысячи экземпляров «Situation de la Pologne au 1 Janvier 1865», согласно отзыву Милютина, «по исполнению вполне достигает предположенной цели»72.

В кадровой политике, разумеется, не обходилось без сбоев. Так, по сообщению Милютина, один из комиссаров келецкой комиссии «пишет самые неприличные статьи в «Голосе»», в которых демонстрирует пренебрежительное отношение к крестьянам. «Кто этот индивидуй? и как он к нам попал?» — вопрошал Милютин у Я. А.Соловьева. Из переписки милютинцев узнаем о том, что они искали случая «отделаться от офицеров, оказавшихся не вполне удовлетворительными»73. Будучи искренним почитателем Милютина, М. И.Венюков все же признавал, что тот не смог предотвратить «наводнение… бюрократами самого пошлого закала». Просчетами реформаторов старались воспользоваться их оппоненты.

Пассивная роль наблюдателя в проведении главной реформы вовсе не устраивала Ф. Ф.Берга, и осенью 1864 г., когда император находился вблизи границы Царства Польского, наместник вручил ему записку, в которой содержался призыв к изменению кадровой политики. Берг убеждал Александра II, что необходимость в экстренной высылке чиновников из внутренней России миновала, а среди командированных Милютиным лиц не все «оказались способными к определению на должности». Демарш наместника поначалу возымел успех — царь согласился с приводимыми доводами. Однако по возвращении в столицу, решив, видимо, не брать на себя всей полноты ответственности, он передал вопрос на обсуждение Комитета по делам Царства Польского, как будто ходатайство Берга не получило уже высочайшего одобрения.

При активном участии Милютина Комитет фактически свел на нет попытку наместника сосредоточить в своих руках все нити кадровой политики. Сановный Петербург отверг обвинения ми–лютинских креатур в непригодности. «Вызванные в Царство русские деятели, — говорилось в журнале Комитета, — преодолевая все окружающие их препятствия, ведут дело с замечательным успехом и в короткое время достигли таких результатов, которые… свидетельствуют о нравственных достоинствах и способностях исполнителей». Действия же самого Берга говорят о малой продуктивности руководства кадровой политикой из Варшавы. Так, большинство юристов, приглашенных наместником для реформирования судебной части, ответили отказом, а некоторые из числа давших согласие не вполне благонадежны. Высший комитет не только не видел необходимости менять процедуру приискания кадров для крестьянских учреждений, но находил целесообразным использовать ее также для обновления судебного и, с определенными оговорками, учебного ведомств. «Бергу и его клевретам наклеены сильные носы», — резюмировал Милютин в письме Я. А. Соловьеву 74.

Одновременно с Царством Польским производился вызов чиновников в губернии Западного края. Уведомления о вакансиях распространялись в циркулярах губернаторов или печатались в губернских официозах. Центральные губернии (Костромская, например), страдавшие от «многолюдства чиновников», часть которых периодически оказывалась за штатом, охотно откликались на подобные предложения. Желающих отправиться «на Запад», как и в случае с Царством Польским, бывало больше, чем свободных мест. Судя по документации типичной в этом отношении Гродненской губернии, ее администрация проявляла разборчивость и осмотрительность, запрашивая сведения о «служебной деятельности, нравственных качествах и благонадежности» соискателей и отклоняя тех из них, кто раньше имел взыскания. Не исключался вариант с обменом чиновников–поляков на русских 75. М. Н.Муравьев особенно отмечал непригодность людей, командированных Министерством внутренних дел и практиковал возврат неподошедших 76. «Чиновники, присылаемые из России для замены чиновников польского происхождения, — доносили Валуеву в марте 1864 г., — вовсе не отвечают цели своего назначения, многие из них оказываются корыстными и нетрезвого поведения»77. Надо сказать, что министр акции вовсе не сочувствовал и, подбирая контраргументы, в 1865 г. специально интересовался национальным составом чиновников Западного края 78.

Час Берга наступил в 1866 г., когда в атмосфере победившей в стране реакции жандармским властям Царства Польского удалось бросить тень на очень многих русских чиновников. Для каждой из губерний составлялось три кондуита с характеристиками неблагонадежных служащих гражданской, военно–полицейской и крестьянской администрации. По первому списку проходили почти исключительно поляки, изобличавшиеся как в поддержке восстания, так и в служебных злоупотреблениях. У военно–полицейских чинов, значительный процент которых составляли лица непольского происхождения, основные нарекания вызывала «нравственность». Многим крестьянским комиссарам также инкриминировались леность, склонность к горячительным напиткам и азартным играм, незаконные связи с женщинами. Выдвигаемые в их адрес политические обвинения были двоякого рода. Одним комиссарам ставилось в вину сближение с польскими помещиками, влекущее за собой утрату к ним доверия крестьян. Не менее часто служащие крестьянских учреждений попадали в разряд неблагонадежных из–за своих левых взглядов. Характеристики буквально пестрели такими небезобидными по тем временам аттестациями, как «нигилист», «либерал», «атеист», «вольного образа мыслей и вредных идей»79.

Подобные определения требуют предельно осторожного отношения историков. «Вся сущность либерализма их, — вспоминал Н. К.Полевой своих коллег–комиссаров, — была очень наивная, односторонняя и состояла в решении каждого спорного дела между помещиками и крестьянами, во что бы то ни стало, в пользу крестьян, а в споре поляка с русским поляк должен быть всегда виноват. Все эти добродушные люди были ярыми монархистами, безусловными верноподданными, добрыми христианами, все православные, ненавистники католицизма». «Мнимыми «социалистами»» называл мировых посредников Могилевской губернии И. Н.Захарьин. Близкие оценки встречаем в воспоминаниях М. Н.Муравьева, которого трудно заподозрить в сочувствии «разрушительным идеям»80. Впрочем, среди крестьянских деятелей встречались лица весьма радикальных взглядов или с давней репутацией неблагонадежных. Таковым мемуаристы рисуют шереметьевского вольноотпущенника А К Разина, «отчасти наследника знаменитого соименника XVII века по убеждениям»81. К преобразованиям в Царстве Польском привлекались член Кирилло — Мефодиевского общества П. А. Кулиш и корреспондент Герцена С. С.Громека.

Широкая кампания по дискредитации русских чиновников достигла своей цели. Современники отметили холодность монарха на встрече в Варшаве с председателями крестьянских комиссий летом 1867 г.82. Нелюбовь Берга к крестьянским комиссарам унаследовал сменивший его П. Е.Коцебу. Встречаясь однажды с сотрудниками крестьянских учреждений, тот, как гласит предание, не удержался и бросил в сторону: «всю сволочь с собой привезли»83.

Еще раньше начал меняться политический климат вокруг западных губерний. По данным С. С.Татищева, принимая отставку Муравьева в 1865 г., царь весьма критически отозвался о проводившейся им кадровой политике 84. Н. К.Полевой (и это не единичный случай) прибыл в 1866 г. в Царство Польское из Минской губернии, «разочарованный в возможности вести там дело в русском духе»85. Впрочем, в том же 1866 г. ряд служивших в Царстве по крестьянскому ведомству лиц обратились к Милютину с просьбой о продаже ям на льготных условиях имений в Западном крае. «Меры, принимаемые правительством для обрусения Западного края, — мотивировал свое ходатайство один из них, — возбудили во мне надежду, что и по окончании крестьянского дела в Царстве Польском мне можно будет сделать употребление из приобретенной опытности». Другой ссылался на «желание быть полезным орудием правительства в деле обрусения Западного края»86.