Чтение онлайн

При комплектовании корпуса чиновников выбор делался не только между поляками и русскими. Определение круга лиц, «особо способных к ведению русского дела на западной окраине», оказалось задачей крайне сложной. В 60-е гг. соратники Милютина были убеждены в существовании в администрации Царства Польского под патронатом Ф. Ф.Берга «немецкой партии» со своей корпоративной солидарностью и собственным пониманием стоящих перед властью задач. Однако антинемецкие меры в то время не могли получить достаточной поддержки, да и представления о «партии» едва ли точно отражали расстановку сил в варшавской бюрократии. После некоторых колебаний законодатели вывели из–под действия дискриминационных законов немцев–протестантов. «Местным начальством неоднократно было заявлено, — гласила соответствующая мотивировка, — что лица лютеранского вероисповедания, большею частию немецкого происхождения, отличаются неуклонным соблюдением служебного долга, почему являются превосходными исполнителями предначертаний правительства»120. Приравненные к лицам русского происхождения, немцы получили тождественные с ними права и привилегии, связанные с замещением административных должностей.

К исходу столетия национальные предпочтения правительства претерпели определенные изменения. Во внешней политике германофильский курс Александра II сменился нарастанием антинемецких настроений. Усиливающийся сепаратизм остзейских немцев вступал в противоречие с прежними представлениями о них как безупречных подданных. Все болезненнее воспринималось присутствие на западных окраинах Империи немецких колонистов. Однако, когда в 1886 г. в очередной раз обсуждался вопрос о предоставлении в отдаленных местностях чиновникам служебных преимуществ, мысль считать обязательным условием получения льгот православное вероисповедание поддержки снова не получила. В Государственном совете вспомнили, что «за последнее время почти все главные администраторы Польши, коим вверено было дело обрусения, были лютеране, как Лидере, Берг, Коцебу». Совет признал «невозможность обнять путем законодательного постановления все разряды лиц, которых правительство считает или не признает особо способными к ведению русского дела на западной окраине». Толкование понятия «русское происхождение» рекомендовалось давать не законодательным, а административным путем — в высочайших повелениях, испрашиваемых по каждому частному случаю Комитетом министров 121. Нетрудно уловить, что это решение наполняло понятие «русское происхождение» чисто конъюнктурным содержанием.

Еще спустя десятилетие, характеризуя личный состав администрации Царства Польского, А. К. Имеретинский имел все основания писать: «местный чиновный класс по национальности распадается здесь на русских и поляков; чиновники–немцы сливаются или с первой группой или со второй, не образуя самостоятельной категории»122. В связи с приведенным выше мнением Государственного совета он предложил решать вопрос о русском происхождении путем консультаций между главами местной администрации и заинтересованного центрального ведомства. Возражая варшавскому генерал–губернатору, министр внутренних дел Д. С.Сипягин продолжил поиск некоего универсального подхода. «Задачею правительства, — отмечал он, — в настоящее время является борьба не с одними стремлениями польского населения. Между русским подданным и лицом русского происхождения существует большое различие, и последнее выражение надлежит понимать в более тесном смысле». По мысли Сипягина, доверия заслуживают лишь «лица, принадлежащие от рождения к русским подданным и православным и неженатые на католичках». Выведя столь точную формулу благонадежности, министр настаивал на неукоснительном следовании ей в кадровой политике. «Что же касается лиц, исповедующих иные религии, — пояснял он, — то сии лица в лучшем случае усваивают лишь внешние черты русской народности, но по отсутствию духовной связи с русским народом, обусловливающей общность национальных интересов, не могут считаться надежным служебным элементом, удовлетворяющим особенным условиям службы в крае». В свою очередь, министр финансов С. Ю.Витте, оценив определение Сипягина как «слишком узкое», выступил против огульного отлучения протестантов от политической благонадежности 123. Знакомство с административной практикой начала XX в. убеждает в том, что власти не только активно пользовались сипягинской формулой, но и давали ей порой еще более изощренное толкование.

Вопреки утвердившемуся стереотипу, программная установка на обрусение аппарата вовсе не была равносильна поголовному изгнанию чиновников–поляков. После 1863 г., особенно в период пребывания у власти И. В.Гурко, доля русских чиновников действительно быстро росла, и в этом далеко не последняя роль принадлежала системе поощрений. В сохранившихся подготовительных материалах ко всеподданнейшей записке Гурко присутствует мысль о том, что «нужно привлекать сюда русских чиновников и думать не о сокращении привилегий, а об увеличении»124. «О том, чтобы лишить русских чиновников в крае некоторых установленных законом служебных льгот, — говорилось четверть века спустя в рекомендациях сенатора Д. Б. Нейдгарта, — не должно быть и речи»125. В то же время многие руководители внутренней политики считали присутствие коренных жителей окраин в административных органах принципиальным моментом. Даже в 1897 г. в учреждениях Царства Польского, подведомственных Министерству внутренних дел, русские чиновники составляли всего 36 % личного состава. «Русских чиновников, — свидетельствовал Ф. Ф.Орлов, — очень немного на Висле. Просматривая памятные книжки, издаваемые ежегодно у нас в губернских городах, и адрес–календари, легко можно видеть, что процент этих чиновников не слишком много превышает процент русского населения на Висле». Про то, что чиновники Царства «не русские, а в массе польские», писал в 1906 г. М. Криушин 126. К этому моменту, однако, ряд ведомств, в том числе судебное л учебное, были уже практически полностью русскими 127.

К восходящим к эпохе национального противостояния стереотипам относятся не только представления о численности русских чиновников, но и об их деловых качествах. Согласно одному из них, чисто русским пороком, к которому чиновники–поляки будто бы не имели никакого касательства, являлось взяточничество. Соответствующие высказывания встречаем как у современников интересующей нас эпохи, так и у ее исследователей. Можно найти противоположные, также связанные с полемикой своего времени и потому едва ли вполне беспристрастные свидетельства. «Упреки насчет воровства русских чиновников, — советовал М. Криушин своему оппоненту, — [тот] с более чистой совестью может возвратить полякам, так как этим грехом русские болеют реже, о чем справки можно навести не только в канцеляриях Царства Польского, но и по всей России» 128. Сам служивший в Царстве Польском в начале века, посетив его вновь в 1910 г., Д. Б.Нейдгарт остался доволен состоянием административного аппарата. «Русское чиновничество, — гласил сенаторский отчет, — если и проявляет недостатки, свойственные более или менее всякому чиновничеству, проявляет их отнюдь не в большей — скорее даже в меньшей мере, чем местные чиновники–поляки. Оно интеллигентно, и деятельность его в общем вполне удовлетворительна». И это при том, что специальная проверка отдельных ведомств обнаружила в них «служебную вакханалию», «широкий, беспорядочный, а подчас и пьяный разгул» 129.

О судьбе русских чиновников после завершения ими службы на землях бывшей Речи Посполитой также сохранились диаметрально противоположные суждения. В. О.Михневич считал, что они представляют собой «отброс нашего общества, не находивший у себя дома ни прочного положения, ни карьеры». С. М.Степняк — Кравчинский отмечал особое расположение правительства к «палачам Польши», открывавшее перед ними большие перспективы в других частях Империи. «При Милютине, — писал А. А.Сидоров, — в Варшаве начали службу многие молодые люди, занявшие потом видные места в нашей служебной иерархии»130. Последнее наблюдение верно не только для 60-х гг. и не только применительно к Царству Польскому, но и к западным губерниям: достаточно перечислить имена одних министров: С. Ю.Витте, И. Л.Го–ремыкина, В. К.Плеве, П. Д.Святополка — Мирского, П. А.Столыпина. Близкое знакомство с западной окраиной оставило след в их взглядах на национальный вопрос и вовсе необязательно такой же, как в случае с В. М.Горловым — крупным чином Министерства иностранных дел, который «начал свою чиновничью службу в канцелярии варшавского генерал–губернатора, то есть прошел полностью всю практическую правительственную школу «русского полонофобства»»131.

Во время мировой войны служащие государственных учреждений Царства Польского и частично Западного края были эвакуированы в глубь России. Эта эвакуация планировалась в деталях задолго до начала боевых действий: как верно подметил генерал Р. А.Фадеев, «стратегическое положение Царства до такой степени неудобно, что военное министерство помышляет на случай войны не о том, как его сохранить, а как выйти из него благополучно»132. Нами обнаружены подробные росписи мест, в которые переводились учреждения оккупированных противником областей 133. «После занятия Конгресувки немцами, — вспоминал Ю. Довбор — Мусницкий, — банда чиновников была настолько уверена в своем возвращении, что уже в эвакуации продолжала получать жалование и «исполняла служебные обязанности» в разных городах России» 134.

Эвакуированные чиновники не могли не испытать влияния революционной атмосферы в стране. В апреле 1917 г. в Москве состоялся съезд служащих Варшавского учебного округа — ведомства, в кадровой политике которого особенно последовательно проводилось «русское начало». На съезде отчетливо наметилось противостояние окружного начальства и массы рядовых сотрудников, требовавших расширения компетенции педагогических советов, создания местных исполнительных комитетов и т. д. Съезд установил взаимодействие с российской Полонией в лице ее признанного лидера А. Ледницкого и провозглашал здравицы в честь «свободной польской школы»135.

Ликвидационная комиссия по делам Царства Польского озаботилась упразднением административных структур, всякий смысл в существовании которых исчез. Помимо бюрократической рутины, которую Временное правительство в полной мере унаследовало от своего исторического предшественника, дело задерживала необходимость устройства судеб большого числа людей и инвентаризации казенного имущества. Внутри самой комиссии не было единомыслия польской и русской ее частей. Из последней, в частности, поступило казуистическое по сути предложение провести разделение учреждений на эвакуированные добровольно и вывезенные принудительно и, руководствуясь данным критерием, принимать то или иное решение в отношении их служащих. В результате ведомства Царства Польского оказалось закрыть еще сложнее, нежели российские, и все они (!) просуществовали вплоть до Октябрьской революции 136. В уцелевших формулярах чиновников имеются отметки об их вступлении в Красную армию 137. Так внезапно и вместе с тем, наверное, закономерно оборвалась история столетних усилий по совершенствованию административного аппарата западного форпоста российской государственности.

Трудно переоценить значение 1860-х гг., когда столкновение трех систем управления и, соответственно, тех политических сил, которые стояли за каждой из них, достигло максимальной остроты. Неудача наиболее масштабной по своему замыслу стратегии Н. А.Милютина выразилась в том, что за целых полвека не удалось ни отказаться от военного положения, ни в полной мере распространить на окраины российские реформы, ни сделать польское крестьянство надежной опорой владычества самодержавия над Польшей. Можно говорить о колебаниях и об отсутствии политической воли: пользуясь характеристикой Н. Х.Бунге, «по временам за дело принимались с лихорадочною поспешностью, которая сменялась полною апатиею»138.

Оправданным представляется предпочтительное внимание в этой главе к Царству Польскому: на его примере нагляднее раскрываются общие для всех бывших земель Речи Посполитой тенденции административной политики. Именно в Царстве русское чиновничество, по наблюдениям современников, отличалось наибольшим разнообразием и выразительностью типажей: «время, обстоятельства, отношения, наконец, смена систем и течений сформировали здесь и различные категории, и различные оттенки»139. Уже на данной стадии изученности затронутых проблем очевидна непригодность однозначных оценок. Мы стремились показать, что разработка темы русских чиновников на западных окраинах предполагает обращение к правительственной мысли, выдвигавшей различные модели управления, от которых, в свою очередь, зависели особенности корпуса государственных служащих.