Чтение онлайн

— Убальда, — усмехнулся Карлос. — У тебя же хорошие отношения со всеми, кто носит золотой гребень?

— Конечно, — удивилась Убальда, которая была негласной покровительницей всех парагвайских проституток.

Однажды, по молодости, она, не в силах утихомирить свою страсть, начала торговать своим телом чуть ли не на ступенях его резиденции, совершенно не стесняясь всемогущего Супремо. Наверное, это был своего рода бунт против отца, который отказался её признать. Ханжи тут же донесли ему, чем занимается его «служанка» — кем она числилась официально. На что Супремо, видимо, в пику недобитой тогда ещё испанской оппозиции, объявил, что проституция — это благородное и достойное занятие. И повелел всем дамам лёгкого поведения носить в качестве отличия золотой гребешок в волосах.

Цинизм распоряжения был в том, что такой гребень был традиционным знаком отличия благородных испанских дам, так что из их причёсок он исчез мгновенно. А девки ужасно веселились по поводу такого признания своей профессии, и Убальду чтили как свою покровительницу. Та уже давно перебесилась и не практиковала такой род заработка, но в памяти сестёр по опасному бизнесу по-прежнему жила.

— Я честно тебе скажу. Пока эти тупицы у власти, ни о какой законности можно и не мечтать, — улыбнувшись, продолжил мысль Карлос. — Но у тебя есть невероятная сила, способная их заставить себя уважать.

Карлос замолчал, наслаждаясь удивлением клиентки.

— Объясни ситуацию девочкам и попроси их прекратить обслуживание хунты и всех их подпевал. Всех вообще. Пусть тот, кто хочет платной любви, каждый раз произносит фразу: «Я не поддерживаю правительственный совет Ортиса». Вот увидишь. К тебе прибегут уже через пару дней с извинениями.

Убальда расхохоталась от всей души. Она даже запрокинула голову, и вся её пышная грудь ходила ходуном от хохота.

Отдышавшись и оттерев слёзы с покрасневшего лица, женщина поднялась из-за стола.

— Я сделаю именно так, как ты сказал. Спасибо, Карлос. Буду рада оказать тебе какую-нибудь услугу.

И она бросила на него характерный блудливый взгляд.

Карлос поднял ладони в шутливом испуге.

— Ты ничего мне не должна.

И тут в кабинет влетел Венансио и быстро оглядел все углы.

— Что случилось? — нахмурился отец.

— Франсиско пропал, — хлюпнул носом сын.

— Как пропал! — удивился отец, позабыв о клиентке. — Что ты такое говоришь?

— Он сидел под навесом, как всегда, а потом мы побежали за собакой, и когда вернулись, его уже не было.

Лопес вскочил и помчался было во двор, но, увидев Санчо, ведущего за руку Франциско, успокоился.

— Шёл по улице, — ответил на невысказанный вопрос слуга. — Куда глаза глядят.

Франциско усадили на стул, и тот равнодушно сел, бессмысленно уставившись в одну точку.

— Дева Мария! — послышался испуганный возглас за спиной Карлоса. — Что с ним?

Лопес обернулся, и тень недовольства промелькнула по его лицу. Он не хотел бы, чтобы о его семейных проблемах судачил весь Асунсьон. Но отдавал себе отчёт, что шила в мешке не утаишь.

— Болен он, — коротко пояснил Карлос. — Перестал что-либо чувствовать. Обычно просто сидит или лежит молча. Кататония. Врачи ничего не могут сделать. (1)

Он развёл руками.

— Такие дела.

Убальда присела на корточки рядом с подростком. Погладила его по голове, провела рукой по щеке, пристально глядя в глаза. А потом, неожиданно, чувственно поцеловала его в губы.

Карлос опешил и хотел было вмешаться, но его остановили слова:

— Я попытаюсь вернуть ему чувства. Дайте мне место и время.

— Сейчас? — растерянно спросил Карлос.

— А чего тянуть? — грустно улыбнулась Убальда. — Или получится, или нет. Но надо попробовать.

Карлос резко выдохнул и двинулся на выход из кабинета, подталкивая Санчо и Венансио.

— Попробуй, — бросил он и закрыл дверь.

Дверь оставалась закрытой довольно долго. Лопес всех разогнал, объяснил жене, что происходит, и уселся ждать. Он испытывал странные чувства, в которых совершенно не мог разобраться. Примерный католик в нём боролся с каким-то анархистом и победа была неочевидна.

Наконец, дверь скрипнула, и из отцовского кабинета вышел удивлённый и взъерошенный Франциско.

— Папа? — медленно, словно во сне, произнёс он.

Это были первые слова с момента возвращения из Пирапью. Отец бросился к нему и стиснул в объятиях.

— Франциско, родной мой. Как ты себя чувствуешь?

Мальчик и хотел бы ответить, но не мог. Ему не хватало воздуха в лёгких, столь сильны были объятия. Ответ пришёл со стороны.

— По крайней мере, он себя чувствует, — улыбаясь, заверила радостного отца Убальда, поправляя одежду и застёгивая монисто.

— Ты просто наша спасительница, — выпустил наконец отец из своих объятий Франциско. — Я для тебя всё что угодно готов сделать.

Убальда повторила его давешний жест ладонями и тоже сделала испуганный взгляд.

— Ты ничего мне не должен.

В зал торопливо вошла жена и недоверчиво посмотрела на Франциско, который с удивлением озирался по сторонам. Поняв, что терапия женской лаской помогла, она тоже бросилась тискать сына и благодарить гостью. И её не отпустили, пока не отметили радостное событие выздоровления Франциско большим и шумным застольем.

* * *

Но радость была преждевременной.

Франциско всё равно вёл себя ненормально. Все его реакции были заторможенными. Между вопросом и ответом проходили иногда часы. Проявились странные привычки. Например, он мог есть только сидя за конкретным участком стола и нигде иначе. Очень часто он совершал монотонные движения — раскачивался всем телом или качал рукой или ногой. Мог ходить по кругу или неподвижно стоять. Но при этом откликался и не сопротивлялся, когда его куда-то вели или меняли ему позу. Он был послушен, как комок тёплого воска.

В церковь он ходил без особого удовольствия. Напрягался и сильно сжимал руку отца при входе в храм. Молитвы он не произносил, но крестился без остановки всё время, пока шла служба. Это сначала вызывало недоумение у соседей, но потом слухи просочились, и все стали взирать на это с сочувствием.

И вроде бы семейство Лопесов начало привыкать к такому положению дел, как на Рождественской мессе приступ случился снова. Стоило семье прийти на богослужение и занять скамейку, как Франсиско тихо и незаметно одеревенел.