Чтение онлайн

Влад разворачивается на середине дороги и идет ко мне. Я вытираю щеки и глупо улыбаюсь от облегчения. Такое чувство, что я бы не пережила, если бы он сейчас оставил меня одну стоять посреди улицы.

Влад подходит и молча обнимает меня. Утыкаюсь носом в его плечо и сквозь шум тронувшихся машин слышу тихое «прости».

Влад гладит меня по спине. Я громко всхлипываю, хотя очень старалась держать себя в руках. Уровень адреналина падает, и приходит «откат». Ноги холодеют. Я не привыкла к насилию. Меня мутит от вида крови.

Я плачу Владу в плечо.

– Наше… наше свидание, – не могу сформулировать мысль: грудная клетка ходит ходуном.

– Наверстаем, Марго, не плачь. У нас столько времени еще впереди.

В голове тут же начинает галдеть рой голосов, которые твердят мне, что это все ненадолго. Влад наиграется и бросит меня. А раньше я не сомневалась в себе. Мои чувства сделали меня уязвимой и неуверенной.

Поднимаю глаза на Влада. Он виновато улыбается и вытирает большими пальцами мои щеки.

Слышу за спиной цокот каблуков и поворачиваю голову. Со второго выхода-вертушки вышли Артур и рыжеволосая девушка. Она нервно теребит волосы. Видно, что не знает, что ей делать. Артур держит у губ какой-то сверток: скорее всего, работники дали ему лед.

Он бросает на нас странный взгляд и нажимает на брелок сигнализации. Я даже не заметила его машину, припаркованную прямо под знаком, запрещающим парковку.

Пока девушка обходит машину, Артур садится и двумя руками заносит больную ногу в салон. Влад хмуро наблюдает за его манипуляциями. Как только девушка подносит изящную кисть к ручке, машина резко срывается с места. Визжат шины.

Она так и остается стоять с вытянутой рукой. Потом вертит головой по сторонам, словно проверяя, кто стал свидетелем ее унижения.

Я отвожу глаза в сторону, а когда снова смотрю на нее – она понуро бредет по тротуару в противоположную от нас сторону.

Я касаюсь щеки Влада и тихо спрашиваю:

– Что произошло между вами?

Влад

Сажусь прямо на пыльные, заплеванные ступеньки кинотеатра. Джинсы потом не спасет ни одна химчистка, но мне плевать. Ноги гудят, а руки плохо слушаются. Выбесил, сучонок. Такими темпами скоро придется прививаться от бешенства.

Деревянными пальцами достаю сигареты и, не спрашивая Марго, закуриваю. Ветер уносит дым в противоположную от нас сторону. Сигарета быстро тлеет, превращаясь в пепел. Делаю жадную затяжку: рот и горло заполняет терпкий вкус, возвращая мне утраченное равновесие. Мышцы расслабляются. В голове становится ясно и чисто, мутные отголоски ярости исчезают.

Понятно, что Павлов заметил, что у меня с Марго все иначе, и решил рассорить нас. Вопрос только в том, как далеко он готов зайти, и как мне обезопасить ее? Я давно его не видел и не знаю, какой степени достигла его жестокость и мстительность.

Марго все это время внимательно меня рассматривает. Молчит: хорошо чувствует мое состояние. Глаза опухли, кончик носа покраснел. Как же хорошо, что мне хватило ума остаться. Сейчас бы метался в одиночестве и злости, а она бы плакала.

– Прости, – изменяю своему правилу – не извиняться повторно. – Такого больше не будет.

Она переступает с ноги на ногу, аккуратно приставив носы бежевых босоножек вплотную друг к другу. У нее красивые ступни, аккуратные ноги, покрытые прозрачным лаком. Скольжу взглядом по точеным икрам и снова возвращаюсь к заплаканным глазам. Меня переполняет чувство вины, прежде я чувствовал подобное только по отношению к маме, когда в четырнадцать угнал отцовскую машину. Она пила успокоительные и не давала отцу наказать меня, как следует. И еще к Геле, когда в десять лет сожрал все ее шоколадные конфеты из-под елки. Она так горько плакала. Папа тут же помчался в магазин, сам. Не послал водителя или домработницу.

Мы были славной семьей. Только общее горе не смогли пережить.

– Я не сержусь, – Марго прихватывает подол платья и садится рядом со мной, осторожно вытянув ноги. Шум дороги заглушает цокот набоек на ее босоножках. – Почему Артур так тебя ненавидит?

– Думаешь? – Тупо спрашиваю очевидное, чтобы дать себе время и понять степень моей готовности открыться.

– Конечно, это видно невооруженным глазом.

Выдыхаю дым в сторону и тушу окурок прямо о ступеньки. Поворачиваю голову. Наши лица находятся близко друг к другу. У Марго на левой щеке россыпь маленьких родинок. Мигающая вывеска бросает на ее лицо и плечи то розовые, то фиолетовые блики. Мне так не хочется вспоминать прошлое. Я хочу просто сидеть с ней хоть в ресторане, хоть на заплеванных ступеньках. Мне все равно, лишь бы чувствовать ее плечо и любоваться ногами. Паузы в разговоре не тяготят, но я вижу, что она ждет от меня ответа.

– У меня была сестра, Геля. Ну, ты знаешь, – слова выходят со скрипом: приходится вытягивать воспоминания того вечера из глубин сознания. Опускаю голову и взъерошиваю волосы. – Блин, Марго, я ни с кем об этом не разговаривал, даже Тим с Бусаевым не знают подробностей. Я не знаю, с чего начать.

– Вы вместе учились, так?

– Да, его отец открыл головной офис в нашем городе и перевел Павлова в нашу школу. Он был борзый, зацикленный на себе и уверенный в собственной безнаказанности. Пару раз прилюдно получил от меня по морде… – смотрю на поднятые брови Марго и выделяю интонационно: – за дело. Я просто так кулаками не размахиваю, как ты уже заметила.

Марго кивает, поддерживая.

– Он не простил публичного унижения и объявил мне негласную войну. Бил по разным мишеням: по моей гордости, успеваемости, окружению. Пытался взламывать мои соцсети и мелко гадил, обеспечивая мне работы на благо нашей славной школы. – Мой голос звучит ровно, но сердце гулко стучит в груди, перебивая мысли. Даже я сам чувствую, как кривятся губы. – Адище началось, когда Геля перешла в девятый класс, их перевели в наш корпус. Павлов напел Геле про то, какая она красивая, необычная начитанная… короче, быстро влюбил ее в себя. Мне назло. Потешался над тем, как она караулит его около класса, читал ее записки с признаниями вслух, но в глаза говорил ей о ее исключительности и неотразимости. Когда Геля конкретно влипла, он устроил ей американские горки: то манил к себе, то пинал, как бездомную собаку.

Марго смотрит перед собой и кусает губы.

– А ты?

– А я ничего не мог с этим сделать. Мы с Гелей часто ругались. Павлов внушил ей, что я абьюзер, а родители не любят ее, раз заставляют замазывать родимое пятно. Не принимают ее такой, какая она есть. Он наслаждался моей беспомощностью. Я же не мог запретить Геле чувствовать. Под конец года она стала дерганой, плаксивой и вечно сомневающейся в себе.

Перед глазами, как по заказу, встает тот гребаный вечер. Дискотека. Играет медленная композиция Стинга.

– Нас муштровали в школе, готовили достойных членов общества, – как будто со стороны слышу свой голос, наполненный сарказмом. – Но дважды в год нам устраивали имитацию светских мероприятий: музыка, фуршетный стол со сложными закусками, развлекательная программа, танцы.

Марго напрягается, сжимает пальцами колени.

А я продолжаю:

– Геля появилась во время медленной композиции в чудовищных туфлях на высоких каблуках. Не знаю, где она их достала: вульгарные, с платформой впереди, они были ей явно велики, – в груди становится больно и тесно. – Она шла с согнутыми коленками прямо к Павлову, который тусовался с Ольховской. Когда она пригласила его на танец. Он грубо послал ее, мне в отместку. Хуже всего, что она не ушла. Опустила плечи и продолжила что-то тихо говорить. Павлов сказал, что танцевать с воняющим псиной далматинцем ему будет приятнее, чем с ней. Почти все присутствующие заржали. Геля прижала ладонь к щеке, как будто ей дали пощечину, а потом рванула на выход. Самое удивительное, что она не потеряла туфли.