Чтение онлайн

Я едва не вскрикнула от радости. Казалось, удача сама шла мне в руки. Разрезав лимон на две половинки, я одну часть использовала, а вторую незаметно опустила в глубокий карман фартука. Ганье быстро разъяснил мне дорогу в столовую.

Пока я несла на второй этаж поднос с первыми блюдами, мне бросилось в глаза, что среди посуды нет ни ножей, ни даже вилок, неужели они тоже опасны? И неужели королеву нужно унизить даже в этом?

Радость моя быстро рассеялась, едва я дошла до нужного места. Удаление Тизон ничего не значило. Дверь в столовую была стеклянная, и вся комната прекрасно просматривалась, чем и занимался молодой бравый комиссар Коммуны, сидевший за дверью на стуле. Вид у этого комиссара был прямо противоположный Лепитру, хромому и тщедушному. На груди у молодого комиссара сияла медаль за взятие Тюильри.

Гвардеец открыл передо мной дверь, и я вошла. Первым делом в глаза мне бросилась огромная афиша с «Декларацией прав человека и гражданина», повешенная на стене и датированная первым годом республики. Над камином на латунных плитах был выбит девиз «Свобода, равенство, братство», в углах стояли трехцветные знамена. Я была почти уверена, что переговорить с Марией Антуанеттой мне не удастся, и молила Бога только о том, чтобы она не выдала нечаянно того, что знает меня.

Мария Антуанетта даже не взглянула в мою сторону. Одетая во все черное – Коммуна позволила ей носить траур по мужу, – она казалась смертельно бледной, и ее пепельно-русые волосы стали почти седыми. Она постарела лет на двадцать, но сохранила прежнюю величественную осанку и голову держала гордо, как и подобает принцессе из Габсбургско-Лотарингского дома. Полагая, что в столовую вошла служанка, одна из ее тюремщиц, королева упрямо не бросала и взгляда в мою сторону. Наклонившись к маленькому королю Людовику XVII, она с ласковой улыбкой что-то говорила ему – очевидно, уговаривала поесть. Малыш капризно гримасничал и отказывался.

По левую руку от Марии Антуанетты сидела принцесса Элизабет, сестра казненного короля, и пятнадцатилетняя Мари Тереза, наследная принцесса.

Последняя взглянула на меня и побледнела.

Я собрала все остатки своего мужества и, не произнося ни слова, поставила поднос на стол. Мельком я заметила, как рука принцессы Элизабет скользнула к руке королевы и сжала ее.

Мария Антуанетта вздрогнула и подняла голову. Ее глаза взглянули прямо на меня.

Никогда в жизни я не переживала еще подобного момента. Погубить меня могло не то что слово или неожиданный возглас, но даже внезапная бледность или нечаянный жест, который показался бы комиссару подозрительным. Я могла понять состояние этих несчастных пленниц: проведя в заключении более полугода и видя вокруг себя только лица санкюлотов, вдруг встретить женщину, чье лицо так многое может обещать! К тому же здесь был маленький мальчик, который вообще ничего не понимал в том, что происходит вокруг, и который знал меня еще в Версале.

– Спокойно, – сказала вдруг Мария Антуанетта. – Мальчик мой, успокойтесь. Вам не пристало капризничать. Король не всегда должен говорить то, что ему хочется, не так ли?

Голубые глаза Шарля Луи обратились ко мне, и малыш тяжело вздохнул. Слова матери были ему ясны: она не хочет, чтобы он говорил, что знает меня. Ребенок рано стал проницательным… Опомнившись, я стала расставлять тарелки.

Завтрак заканчивался в гробовом молчании. Комиссар все так же сидел за стеклянной дверью, а в углу стоял гвардеец, при котором я не могла и словом перемолвиться с королевой. Королевская семья, надо сказать, вела себя отменно: волнение принцесс быстро прошло или, по крайней мере, было хорошо скрыто, что касается Марии Антуанетты, то она была само хладнокровие. Один только Людовик XVII поглядывал на меня с беспокойством и нетерпеливо дергал ногами.

Комиссар вдруг поднялся со стула и отворил стеклянную дверь.

– Тресетен! – обратился он к гвардейцу. – Может, пойдем покурим?

Гвардеец расцвел в улыбке.

– А что, это позволено, гражданин комиссар?

– А что тут сделается? Мы всего на пять минут. Я пришлю сюда Тизон.

Они ушли, и я, потрясенная этим, с мгновение не произносила ни слова. Поступок тюремщиков казался мне невероятным. Комиссар, которого приставили к королеве как сторожевого пса, оставляет ее наедине с новой служанкой! Может быть, это ловушка?

Тут я взглянула на королеву и увидела, что она делает мне какие-то знаки. Ее рука с салфеткой подносилась то к губам, то к шее, касалась щеки… Все это было чрезвычайно странно. Королева боится говорить вслух, это ясно, поэтому пользуется знаками. Но разве я могу их понять?

Внезапно мне почудилось что-то знакомое в ее движениях. Что-то далекое, полузабытое, версальское… Да это же так называемый язык веера, которым пользовались любовники, чтобы общаться друг с другом даже в присутствии мужа! Каждый знак обозначает определенные понятия… У Марии Антуанетты нет веера, и она довольствуется салфеткой!

Напрягая все свое внимание, я следила за движением рук королевы. Фразы складывались в предложения, каждую фразу она повторяла по нескольку раз…

«Я подозреваю, зачем вы здесь… если уж вы можете что-нибудь сделать для нашего спасения, то, ради Бога, берегитесь, чтобы вас никто не узнал… особенно та женщина, что наблюдает за нами в тюрьме…»

Та женщина! Гражданка Тизон! Следовательно, предчувствие меня не обмануло: ее действительно надо опасаться больше всего.

Я подошла к королеве и быстро опустила ей на колени половинку лимона. Мария Антуанетта подняла на меня глаза, на лице ее было недоумение.

– Для писем, – прошептала я едва слышно.

На лестнице уже слышались шаги. Я поспешно отошла от стола, еще успев «прочесть» последние слова королевы:

«Сразу после завтрака… я передам письмо через камин в спальне».

Вошла Тизон, показавшаяся мне еще более маленькой и злой, чем прежде. Лицо ее было разгневанным – очевидно, она негодовала на беспечное поведение комиссара.

– Что это вы так взволнованы? – произнесла она, пытливо вглядываясь в мое лицо.

– Я? Я вовсе не взволнована. Просто впервые увидеть королеву – это же интересно как-никак.

– Убирайтесь! – прервала она меня. – Вы здесь больше не нужны.

Я поспешно вышла. В конце лестницы меня остановил тот самый гвардеец, что стоял в столовой, и обыскал. Я уже перестала бояться обысков, тем более что при мне не было ничего подозрительного. Вернувшись в кухню, я не застала там повара Ганье, зато выражение лица Бабетты меня удивило. Эта всегда веселая толстушка казалась испуганной и, пожалуй, сожалела о том, что польстилась на большие деньги, согласившись участвовать в заговоре.

– Ах, голубушка, такой был переполох! – прошептала она мне на ухо. – Тизон проведала, что вы новенькая. Она подозревает, что я нарочно себе руку порезала, я это по ее змеиным глазам вижу. Теперь за каждым вашим шагом будут следить… Пресвятая дева Мария, я уж вижу, как меня потянут на гильотину!

– Вы преувеличиваете, Бабетта, – сказала я мягко. – Даже если за мной и будут следить, то вы пока вне подозрения. Служите вы давно, к вам все привыкли. Скажите-ка лучше, вы знаете, где находится спальня королевы?

– Знаю, – пробормотала Бабетта, вытирая вспотевшее лицо передником.

Я наклонилась к ее уху и шепотом попросила принести мне записку, которую Мария Антуанетта передаст через камин. Ужас Бабетты вначале был неописуем, и она наотрез отказалась от поручения. Но когда я ее попросила подумать над тем, что будет, если записка будет лежать и ее обнаружит кто-то посторонний, Бабетта испугалась еще больше.

– Тогда, пожалуй, всех подряд начнут тормошить! – заметила она.

– Вот видите. А так никто и не узнает. Я бы и сама пошла, но вы же сами говорите, что за мной будут следить.