Чтение онлайн

Германия использовала труд мигрантов ещё во времена Гитлера, а позднее в сороковые и пятидесятые годы.

Тем не менее, по сравнению с более ранними временами тут произошёл качественный перелом: с семидесятых годов в основу экономического роста закладывался не рост производительности труда и научный прогресс, а дешевый труд.

Когда дешевый труд из просто важного превратился в основной и главный фактор развития экономики, – это потребовало создания новой системы международных отношений. В том числе реколонизации глобального Юга, сознательного торможения развития целого ряда стран, введения механизма санкций против неугодных государств, распространения военных интервенций против независимых государств периферии, сознательное провоцирования там военных конфликтов («горячие точки»). Всё это было необходимо для обеспечения постоянного потока трудовых мигрантов в Европу и США, а также для сознательного понижения (и сохранения на максимально низком – на грани физического выживания) уровня жизни в странах периферии.

В свою очередь это существенно изменило сам классовый характер западных обществ: из обществ рабочих, крестьян и государственных служащих, они превратились в общества менеджеров частных и (намного реже) государственных структур.

Также это не могло не привести к разрастанию военной машины Запада, росту военных бюджетов, бюджетов полиции и спецслужб. Последние со временем до такой степени расширили свой функционал, что по факту превратились в ещё одну ветвь власти в США, Канаде и странах Европы.

Распространились и частные военные и охранные структуры.

При этом пресса оказалась взята под тотальный контроль частного бизнеса. Притом если в XIX веке владельцы газет открывали подчас трибуну разным политическим силам во имя роста популярности газеты (и следовательно прибыли), а в сороковые и пятидесятые годы часто просто боялись выставить вон несогласного редактора, то теперь и само содержание публикаций оказалось под тотальным контролем бизнеса.

В образовании стали насаждаться узкая специализация и отказ от системного подхода, упразднялась его творческая сторона. Одновременно создавались кафедры «гендерных», «постколониальных» и других «исследований», где как бы левые профессора могли бы рассуждать о ничего не значащих вопросах.

Культура сознательно опрощалась, в ней насаждался культ успеха и потребительства.

Всё это снижало революционный потенциал студенчества и интеллигенции.

Именно эти тревожные изменения отличали эпоху первого поколения РАФ (1969–1973) от эпохи «Прямого действия» (1977–1987).

На первый взгляд может показаться, что между деятельностью этих двух организаций прошло совсем не много времени, но в реальности разница в периодах их активности колоссальна. Различия между 1973 и 1983 годами для современного человека незначительны, но в действительности они столь же глубоки, как различия между 1913 и 1923 годами.

Руйян оказался в сложнейших условиях постепенно умирающего рабочего и студенческого движения, тяжелого идеологического и политического кризиса левых вообще и «новых левых» в частности, наползающей неолиберальной реакции и роста влияния спецслужб – по своим политическим ориентирам всё более черносотенных.

Тем не менее, даже в таких условиях он смог организовать не просто эффективное, а очень эффективное сопротивление.

Как же ему это удалось?

Ответ одновременно и прост, и очень сложен.

Если говорить кратко, то это отказ от догматизма.

Руйян значительно раньше «фракционеров» понял, что старые («партийные» методы организации с ЦК, Политбюро, местными ячейками и тому подобными элементами, придуманными когда-то в рамках массовой пролетарской партии и опробованными большевиками) теперь не работают. В условиях падения численности движения, усиления репрессий и необходимости интенсификации борьбы такое управление было уже слишком громоздким и неэффективным для партизанской организации. Нельзя было больше прикидываться партией и играть в дореволюционную РСДРП.

Тем не менее, тактика аффинити-групп и безлидерного сопротивления тоже была уязвима, а потому «Прямое действие» стало уникальным примером объединения тактики аффинити-групп и организационной тактики. Это давало ему необычайную эффективность.

Руйян один из первых обратился к нуждам мигрантов, активно начал привлекать их для помощи организации (не забрасывая при этом и работу в среде «белого» рабочего класса).

Активная связь Руйяна с правозащитными, общественными, профсоюзными, студенческими и земляческими организациями помогала «Прямому действию» всегда находить новые конспиративные квартиры и вообще обеспечивало ей тот уровень поддержки «на земле», которого не было у РАФ и большинства других городских герилий Запада.

Наконец, высокий профессионализм, ориентация на качество проведённых акций, а не их количество, тщательная работа по подготовке боевиков – помогли «Прямому действию» добиться совершенно удивительных результатов.

Способствовал этому и отказ от узконационального характера борьбы. Руйян не ограничивал свою деятельность Францией: он стремился создать единый революционный фронт, включавший в себя испанских, французских, ирландских, итальянских, немецких, бельгийских, ливанских, турецких, иранских, греческих, латиноамериканских, канадских и даже южноафриканских революционеров.

В ответ на международную кооперацию буржуазии (пресловутую «глобализацию») Руйян предлагает нам международное объединение революционеров и трудящихся.

Итак, прав оказывается историк городской герильи Павел Ткачёв: во многих вопросах члены РАФ и даже «Красных бригад» были настоящими дилетантами по сравнению с людьми из «Прямого действия».

Жан-Марк Руйян в наше время

Тем не менее, опыт французского «Прямого действия» оказался во многих странах Европы забыт (отчасти и в родной для Руйяна Франции), тогда как на постсоветском пространстве он оказался даже не забытым, а попусту неузнанным.

Доселе на русском языке было лишь несколько статей про «Прямое действие» (большинство из них – рерайты статьи Павла Ткачёва из журнала «Скепсис») и несколько переводных интервью с Руйяном (ещё одно оригинальное взяли левые учёные из близкой к КПРФ организации РУСО).

Тогда как про РАФ на русском языке вышло порядка десяти книг (последняя – в этом году), сотни, если не тысячи статей и примерно столько же видеороликов и документальных фильмов (начиная от фильма в цикле «Битва империй» на канале «Совершенно секретно» до огромного и весьма поверхностного ролика Андрея Рудого на Ютуб-канале «Вестник бури»).

Почему же опыт РАФ оказался куда интереснее российским леворадикалам, нежели куда более успешный, последовательный, а главное – близкий к нашей действительности опыт «Прямого действия»?

Во многом это, конечно, связано с самой сутью нашей левой сцены (и радикальной её части – особенно).

Как ни смешно, у нас сложилась странная, смешная и во многом патологичная ситуация, в которой российские леворадикалы совсем не радикальны. Это касается как методов, так и теории.