Чтение онлайн

Впервые в жизни Акулиничеву, молодому советскому солдату, приходилось взрывать, уничтожать то, что было создано человеческими руками. Мост!.. Огромное сооружение, достояние его Родины… Это казалось диким, противоестественным. Но на той стороне гудят танки…

Сапер резко крутнул ключ — и через мгновение раздался мощный взрыв. Он грозно прогрохотал над рекой и гремящим эхом прокатился далеко окрест. Сжатый, будто спрессованный невидимой силой, воздух потряс землю, с глухим свистом ворвался в блиндажи и окопы. Бойцы увидели, как мост переломился надвое, его пролеты, поднятые воздушным вихрем, вздыбились и медленно, с тяжелым плеском рухнули в забурлившую воду.

Сапер шумно выдохнул воздух. Лицо его, моложавое и загорелое, стало бледным, а на лбу выступили крупные капли пота. Он тут же схватился за трубку телефона, чтобы доложить по команде, что приказ о взрыве моста выполнен.

Еще трое суток бойцы Бельцкого пограничного отряда держались на берегу Прута. Держались стойко, героически, упорно, несмотря на то что уже на многих участках отряда фашистским частям удалось вклиниться в нашу оборону и они двигались в глубь советской земли.

Для помощи линейным заставам командование сформировало конную группу. Поддержав огнем, штыками и шашками одну заставу, конная группа скакала на другую, с ходу бросалась в бой и уничтожала или добивала отдельные группы противника, высадившиеся на берег. Где становилось особенно трудно, где нависала угроза отхода, туда мчались кавалеристы. Мчались под непрерывным артиллерийским и минометным обстрелом, потеряв счет дням и часам.

По дорогам уже двигались и вступали в бой стрелковые, артиллерийские и танковые части Красной Армии. Оставшиеся в живых пограничники получили, наконец, возможность отойти в прифронтовой тыл на отдых. Но этот отдых оказался очень кратковременным. Большая часть пограничников была направлена на охрану коммуникаций и на борьбу с парашютными десантами гитлеровцев. А некоторые, наиболее отличившиеся в первых боях, по приказу командования готовились к отъезду в Москву для получения новых особых заданий. В числе уезжавших в Москву были ставшие теперь неразлучными лейтенант Виктор Карасев и ефрейтор Илья Терехов.

Уже в поезде, когда Карасев устроился и блаженно вытянулся на одной из верхних полок старого, скрипучего вагона, он подумал о том, что теперь-то уж наверняка отоспится всласть. И еще он подумал о том, что теперь, кажется, станет настоящим обстрелянным командиром. Уже понюхал пороху, и какое бы задание ни ждало его в Москве, на какой бы участок фронта его ни направили, везде он будет сражаться не щадя сил, до самой последней капли крови.

Вагон качался, скрипел и негромко полязгивал на стыках рельс. Когда Терехов притронулся к локтю лейтенанта, чтобы пригласить его почаевать, Карасев уже спал крепким сном.

Двадцать шестого июля 1941 года в Москве с утра было жарко и безветренно. Прошел всего месяц с небольшим с начала войны, но неузнаваемо изменился облик города. Даже под лучами палящего солнца огромный город хмурился и молчал. Ни летний зной, ни безоблачное голубое небо не радовали его. Темные вздутые аэростаты еле заметно покачивались посреди парков и скверов столицы. Издали они казались диковинными слонами с причудливыми хоботами, выставленными напоказ: глядите, мол, и любуйтесь. Однако любопытных почти не находилось. К этому новому виду противовоздушной обороны уже привыкли. Люди больше смотрели не на «слонов», а на бойцов ПВО — девушек в солдатских сапогах, гимнастерках и аккуратных пилотках («И вам, дорогие, пришлось пойти в армию») и, вздыхая, поскорее проходили мимо. Только стайки ребятишек изредка бежали за аэростатами, да и то на лицах ребят чаще можно было прочесть не веселое удивление, не радость от неожиданной забавы, а озабоченность и тревогу.

Почти на всех московских окнах, как единый узаконенный наряд, виднелись скрещенные белые полоски бумаги.

Враг еще находился далеко, но ежедневные сводки с фронтов вселяли тревогу и беспокойство.

Виктор Карасев, давно не бывавший в столице, помнил ее многолюдной, шумной, веселой. И сейчас он невольно помрачнел и погрустнел. Его охватило неудержимое желание немедленно вернуться туда, где остались многие боевые товарищи, — на фронт, Каждый час, проведенный здесь, вдали от переднего края, казался молодому командиру непоправимой ошибкой. Он, молодой, здоровый человек, командир Красной Армии, уже побывавший в боях, почему-то находится в тылу, в городе, где не слышно выстрелов и где люди, правда, торопливо, озабоченно, но все же не пригибаясь, не прячась идут по своим делам.

Вот только к ночи город преображается. Плотная темь, без единого огонька, словно прижимает дома и улицы к земле и скрывает от вражеского взора. Окна наглухо закрыты маскировочными шторами. С погашенными фарами, изредка мигая синими глазками, медленно ползут автомобили. Прохожие бредут ощупью. А когда начинают сверлить воздух гудки и сирены, когда из репродукторов несется предупреждающий голос: «Граждане! Воздушная тревога!» — и гремят первые залпы зениток, стоящих в скверах, на площадях я даже на крышах домов, все преображается. Становится ясным, что война — здесь, рядом.

Да и тыл ли это? Враг уже под Смоленском. Его авиация ежедневно рвется к столице. Иногда прорывается и тогда бомбит что и где попало. Лишь бы поскорее сбросить смертоносный груз. Активизировалась фашистская агентура. В вагоне поезда рассказывали, что в Москве и ее пригородах вылавливают шпионов и диверсантов, одетых в милицейскую форму и в форму железнодорожников. Какой-то крепкий старик с крупным носом и прищуренными хитрыми глазами долго и нудно разглагольствовал на эту тему.

— Понимаешь, мил человек… Идет он, значит, при всей своей форме, вроде всамделишный русский. Представитель власти. Ну, его везде пропускают, иди, куда хошь. А он, значит, все выглядывает, глазами по сторонам зырк и зырк. А как ночь — ракеты пущает, немецкие аэропланы вызывает. Они летят и бомбят. Нашим вроде все невдомек, а немец, он хитрющий да сильный, знает, как воевать надо. Силища!..

Сосед молчал, а старик не унимался.

— Да разве нам против ихней махины устоять? — продолжал он, понизив голос до шепота. — В четырнадцатом против германца не устояли, а теперь куда попрешь? Германец уже недалеко. Может, он уже здесь, среди нас.

— Что вы, папаша, панику разводите! — не удержался Карасев. — Всякие слухи собираете и людей смущаете. — И вдруг зло в упор спросил: — Может быть, ваш язык по заказу болтает?

— Что ты, что ты, мил человек, гражданин командир, — испуганно отшатнулся старик. — Люди говорят — и я про то же.

— Мало ли что люди говорят. Кстати, документы у вас есть?

— Какие же в мои годы документы! — Старик стал шарить у себя за пазухой. — Что ж ты думаешь, я немец какой или вредитель? Чего ты ко мне пристал? — сердито закричал он и, схватив свой мешок, стал пробираться к выходу.

Карасев не задержал словоохотливого старика. Наверное, болтун — и все. Теперь попридержит язык. А может быть, следовало все-таки задержать его? Тот старик, недавно задержанный на границе, тоже с виду казался обыкновенным, своим…

Эти мысли не дают покоя, заставляют нервничать, торопиться… Скорее бы добраться до начальства и получить назначение.

…Длинным полутемным коридором шел Карасев к генералу, который должен был поставить задачу и проинструктировать лейтенанта. Карасеву показалось, что он прошагал не менее километра, пока, наконец, добрался до цели. Постучал. Услыхав короткое — войдите! — открыл дверь, вошел в кабинет и, как полагается, представился по всей форме.

Напротив генерала, по ту сторону массивного письменного стола, сидел… Карасев даже вздрогнул и невольно сделал шаг вперед… В некотором отдалении от стола да стуле, сгорбившись, сидел старик, месяц назад переплывший с корягой через Прут и задержанный на берегу. «Братцы, родные. Христианин я». Эти слова, услышанные тогда на границе, пришли на память Карасеву. Он удивленно посмотрел на генерала, потом перевел взгляд на старика.