Пароль — Родина
Шрифт:
— Дорогие товарищи, — повторил он. — Самый лучший, самый светлый праздник нашего народа нам приходится встречать не в просторном клубе, не в уютных домах, а здесь, в лесу, в тылу немецко-фашистских оккупантов. Но вражеские орды, вторгшиеся на советскую землю, не могут отнять у нас радости отметить годовщину Октября. В эти минуты наши сердца бьются вместе с сердцами всех советских людей — на фронте и в тылу…
Курбатов говорил недолго — минут тридцать. Его слушали внимательно, сосредоточенно, как привыкли слушать докладчиков на торжественных собраниях, хотя ни праздничного убранства, ни торжественной обстановки сейчас не было и в помине. Даже простуженные партизаны и завзятые курильщики изо всех сил сдерживали кашель, чтобы не нарушить тишину. И только когда Курбатов стал зачитывать выдержки из статей Толстого, кто-то вздохнул, кто-то сдержанно кашлянул. А Курбатов негромко читал:
— «Мы даем битву в защиту нашей правды… Гитлер спустил с цепей всех двуногих чудовищ на тотальную войну против нас, чтобы уничтожить нас как нацию… За эти месяцы тяжелой борьбы, решающей нашу судьбу, мы все глубже познаем кровную связь с тобой и, все мучительнее любим тебя, Родина…»
— В самую душу заглянул, — вслух подумал Гурьянов.
— Верно!.. Крепко написал! — послышались голоса.
— И где только писатели слова берут, будто у них волшебный ларец есть и в ларце том полно слов, и все золотые, душевные…
Это проговорил Николай Лебедев. Глаза его горели, щеки раскраснелись; он расстегнул воротник гимнастерки — стало жарко — и привалился к плечу Величенкова. Тот тоже, казалось, забыл свои невзгоды и жил только тем, что услыхал сейчас от Курбатова. Впрочем и все остальные: и Карасев, и Гурьянов, и Устюжанинов, и Гусинский, и Карпиков, и Пинаев — возбужденные, взволнованные, готовы были слушать и слушать докладчика.
Праздничное собрание закончилось необычно. Боевые будни снова напомнили о себе. В тишине, когда Гурьянов зачитывал резолюцию — усилить удары по врагу, уничтожать оккупантов, сражаться до последнего дыхания, — в землянки вкатился знакомый гул авиационных моторов. Потом донеслись сильные взрывы: в лощине, неподалеку от штабной землянки, разорвались два снаряда и взметнули к небу большие комья промерзлой земли.
Партизаны выбежали из землянок.
— Наши бьют, — успокоил всех Карасев. — Из-за Нары.
— А вот это уже не наши. — Гурьянов закинул голову кверху и показал на голубеющий простор неба. — Глядите!
Над лесом шел воздушный бой. Два немецких «мессера», противно гудя, кружились возле двух советских бомбардировщиков, возвращавшихся из вражеского тыла по направлению к Серпухову. Один из бомбардировщиков внезапно задымил и стал снижаться.
— Подбили, сволочи! — зло крикнул Карпиков и поднял обе руки, сжатые в кулаки, будто хотел достать фашистских истребителей.
Очень быстро все самолеты — свои и чужие — скрылись из глаз. Чистое голубое небо недвижно висело над заснеженным лесом, в котором еще долго, не трогаясь с места, стояли партизаны и глядели вверх.
Через две-три минуты над лесом снова пролетели немецкие «мессеры» — в сторону Калуги. Прерывистый гул их моторов болью отдавался в сердце каждого партизана. По морщинистой щеке деда Пинаева сползла слеза. Все сделали вид, что ничего не заметили.
В этот день — такой праздничный и такой грустный! — несколько групп партизан уходили в разведку.
— В честь праздника! — напутствовал их Карасев.
— В честь праздника! — повторял Гурьянов, пожимая руки уходящим.
В знак ответного приветствия партизаны притрагивались к шапкам, ушанкам и отшучивались:
— Пусть Пинаев сготовит что-нибудь повкуснее. А мы не подкачаем…
Лес, еще недавно тихий, словно уснувший, снова сердито гудел. Он был наполнен громом и грохотом артиллерийской канонады. Снаряды рвались совсем неподалеку.
ЛЮБИТЕЛЬ КОМФОРТА
В первых числах ноября 1941 года в штабе 12-го армейского корпуса 4-й немецко-фашистской армии произошло удивительное событие. Неожиданно и таинственно пропал майор фон Бибер, опытный офицер и хороший службист. Правда, исчез он не из Тарутино, где расположился штаб корпуса, охраняемый усиленными стрелковыми и танковыми подразделениями, а из Угодского Завода.
В Угодский Завод Бибера командировал его непосредственный начальник полковник Кнеппель, поручив майору следить за передвижением корпусных частей и для инспектирования деятельности всех учреждений тыла. Генерал Шротт, командир корпуса, уже не раз высказывал беспокойство за безопасность своих тылов и даже на одном из оперативных документов наложил резолюцию:
«Полковнику Кнеппелю! Не забывайте о партизанах и возможных действиях десантов красных».
Надеясь на расторопность и энергию майора фон Бибера, Кнеппель послал того приглядывать за всем, что происходит в Угодском Заводе и вокруг него, действовать самостоятельно, конечно в контакте с гестапо и комендатурой, и регулярно докладывать обстановку в Угодско-Заводском гарнизоне.
Майор фон Бибер был очень доволен таким заданием. Чем дальше от глаз начальства — тем лучше. В Угодском Заводе фон Бибер никому фактически не подчинялся, проходящие части регистрировал, отмечал пути их следования и информировал в самых радужных тонах полковника Кнеппеля. Остальное время расхаживал по селу, часто отлучался надолго и никому не сообщал и не докладывал, куда и на какое время уходит или уезжает. Что ж, хорошо бы прожить так всю войну, которую штабисты пока еще называли кратковременной восточной кампанией или — короче — блицкригом.
Исчезновение штабного офицера всполошило все начальство. Майора Ризера, начальника немецкой комендатуры Угодско-Заводского района, затребовал к себе в Тарутино полковник Кнеппель. Разговор состоялся весьма серьезный. Скандальная история с Бибером довела обычно спокойного и сдержанного полковника почти до шока. Комендант уже давно не видел Кнеппеля в таком состоянии.
— Вы отвечаете за дисциплину. У вас что там, гарнизон или публичный дом? Если каждый офицер армии фюрера в погоне за идиотским комфортом и усиленной жратвой будет уезжать из своей части черт знает куда, некому будет воевать. Или, может быть, вы, Ризер, отправитесь, дьявол вас побери, на передний край? Так я могу вам это устроить!..
Полковник Кнеппель говорил негромко, сжимая и разжимая кулаки, но чувствовалось, что ему стоит огромного напряжения не кричать, не хлестать стеком здоровяка-коменданта. А Ризер стоял, вытянувшись, не сводя глаз с рассвирепевшего начальника, думая только об одном: скорее бы унести ноги. Будь проклят этот длинноносый обжора и хлыщ Бибер! Из-за него столько неприятностей.
— Простите, экселленц, — дрожащим голосом все же проговорил Ризер, — майор Бибер мне не подчинен.
— Не подчинен… — перебил его полковник. — Это ничего не значит. За порядок в гарнизоне отвечаете вы, и только вы! Запомните это!..
Спустя три часа, уединившись в комендатуре, в бывшем здании аптеки, Ризер готовил новый разносный приказ за подписью командира 12-го армейского корпуса генерала Шротта.
В то время ни Ризер, ни Кнеппель, ни генерал Шротт еще не знали о том, что похищение фон Бибера было подготовлено и осуществлено группой бойцов партизанского отряда, выполнявших задание командира 17-й стрелковой дивизии Селезнева — во что бы то ни стало раздобыть штабного «языка».
Когда по донесению одного из подпольщиков стало известно, что в ближайшие дни ожидается прибытие двух эшелонов с гитлеровцами, группа партизан-истребителей заминировала дорогу. А еще через несколько суток взлетел на воздух мост, похоронив под своими обломками не менее пяти грузовых машин, груженных продовольствием и теплой одеждой для мерзнувших в подмосковных просторах гитлеровских войск.