Чтение онлайн

С лесником условились: когда немцы заснут, он должен осторожно открыть входную дверь (в случае чего, объяснить, что «вышел по нужде»), а потом, если все будет в порядке, посветить у окна керосиновой лампой. В «шнапс», который хранился в бутылях и охлаждался до приезда гостей в погребе, леснику поручили всыпать изрядную дозу измельченного снотворного порошка — люминала (хорошо, что такие порошки нашлись в походной аптечке у партизанского врача Гусинского).

Старик без колебаний и возражений принял все указания партизан и попросил только об одном: или забрать его потом с семьей в лагерь, или, для отвода глаз, связать всех — и старуху, и Соню — веревками. А там — как бог даст!..

В назначенный день, задолго до сумерек, партизаны тщательно проверили в разных направлениях лес и затем, замаскировавшись, залегли вокруг сторожки. План нападения и захвата офицера был разработан до мельчайших подробностей, каждый участник группы точно знал, что и как он должен делать. И все же, как и перед каждой боевой операцией, командир волновался.

В лес постепенно стали заползать сумерки. В холодном воздухе носились легкие снежные хлопья. Над кронами высоких сосен серело, темнело и исчезало хмурое, неприветливое небо. Растворялась в темноте и сторожка лесника, к которой были прикованы пристальные взгляды партизан.

Карасев взглянул на светящийся циферблат часов. Девять часов вечера. Московский диктор уже передал последние известия, сводку Совинформбюро, и теперь, наверно, в эфире звучит музыка. Может быть, кто-то поет нежные, хватающие за душу романсы или читает гневные и призывные стихи о мужестве, борьбе за честь и свободу Родины. Может быть, гремит над просторами волнующая боевая песня «Идет война народная, священная война…» В штабе фронта или в Ставке Верховного Главнокомандования офицеры, склонившись над картами, измеряют расстояние от переднего края до окраин столицы… В Управлении НКВД товарищи чекисты допрашивают захваченных шпионов и диверсантов…

Через тридцать-сорок минут на узкой лесной дороге между деревьями на секунду блеснул и тут же погас свет автомобильной фары. Вскоре мотор затрещал, зачихал совсем близко и внезапно, будто захлебнувшись, умолк. Мигнули глазки карманных фонариков. Три фигуры, отделившись от машины, направились к сторожке лесника.

Господин майор со своей охраной пожаловал на вечернюю трапезу и ночной отдых.

Больше двух часов лежали в засаде, почти не шевелясь, партизаны. До боли в глазах всматривались они в то место, где находилась сторожка, но в темноту леса сквозь зашторенные окна пробивались только тонкие, еле заметные полоски света. Потом исчезли и они. Приближалась решающие минуты.

Еще полчаса томительного ожидания. Еще час… И вот, наконец, за окном, выходящим на огород, вспыхнул и заплясал дрожащий язычок пламени. Через минуту он погас. Старик Самсонов точно выполнял полученные инструкции.

Партизаны поднялись, бесшумно подошли к сторожке и прислушались. Тишина. Из-за двери слышался тяжелый храп гитлеровских солдат. Значит, шнапс с люминалом подействовал хорошо.

Карасев осторожно приоткрыл входную дверь и включил карманный фонарик. Терехов и Герасимович с острыми ножами в руках проскользнули вперед, на мгновение замерли и в ту же секунду упали на спавших автоматчиков. Те даже не успели проснуться, только один из них глухо замычал и тут же затих. А Карасев с Карликовым, Горбачевым и Александровым, не задерживаясь, на носках шагнули в комнату.

Луч фонарика осветил широкую, двухспальную кровать, на которой лицом вверх, разбросав руки и ноги, храпел гитлеровский майор. Он проснулся только тогда, когда Горбачев с силой запихал ему в рот тряпку, а Карпиков сдавил кисти рук с конвульсивно дергавшимися пальцами.

— Свет! — скомандовал Карасев.

Самсонов выскочил из-за печки и поставил на стол огарок свечи. Лицо старика было бледным, губы что-то шептали, и он даже трижды перекрестился.

Карасев взглянул на офицера. Тот, вытаращив белесые выпуклые глаза, трясся мелкой дрожью и о ужасом глядел на вооруженных людей. Его пистолет и четыре гранаты уже перекочевали в карманы партизан.

С печи свешивались головы старухи и дочери лесника Сони. Карасев успел заметить, что лицо ее было испачкано сажей, и, догадавшись о хитрости девушки, улыбнулся. Она ответила ему слабой, неуверенной улыбкой.

Терехов, успевший обыскать карманы пленного, подал Карасеву бумажник. Развернув офицерское удостоверение, Карасев прочитал фамилию майора — фон Бибер! Эта фамилия ему показалась знакомой. Где он слышал ее?

И тут же память подсказала: 1939 год. Перемышль. Немецкие войска покидают Западную Украину. Только что по улицам Перемышля, а затем по мосту через реку Сан протопал последний немецкий батальон. Впереди шагал длинный, как журавль, обер-лейтенант, а сбоку по тротуару, деревянно выбрасывая ноги в лакированных сапогах, шел капитан — командир батальона. Фамилию этого капитана — фон Бибер! — все время с гневом и презрением повторял польский учитель Тадеуш Кияковский, пытаясь рассказать «пану радзецкому лейтенанту» Карасеву о случившемся несчастье. Да, старик Кияковский, мешая польские и русские слова, на чем свет проклинал своего квартиранта, любившего комфорт и философские рассуждения о превосходстве и величии нордической расы, а перед уходом укравшего у старого учителя все фамильные драгоценности.

Неужели это тот самый фон Бибер, хлестнувший перчатками по лицу польского учителя и прошагавший через мост на западный берег реки Сан? Правда, Кияковский называл фон Бибера капитаном. Но с тех пор прошло два года, и фон Бибер, возможно, выслужил новый чин.

Насмешливый огонек блеснул в глазах Карасева, и, нагнувшись к самому лицу «языка», он произнес несколько слов:

— Перемышль? Сан?.. Пан Тадеуш Кияковский.

Майор вспомнил. Утвердительно и даже, как показалось Карасеву, радостно закивал он головой.

Да, это был тот самый Бибер, с которым Карасев свел заочное знакомство еще в 1939 году в Перемышле. С тех пор капитан, видимо, без особых трудностей прошел или проехал по многим странам Европы, заслужил фашистский железный крест, чин майора и, наконец, попал под Москву, пополнив польское, чехословацкое или французское меню русскими блюдами. Он не изменил своим старым привычкам к обильной пище и комфорту. Возможно, майор надеялся в скором времени попировать в лучших русских ресторанах и понежиться на кроватях комфортабельных московских гостиниц. Но, увы! Здесь, на Восточном фронте, вся его карьера лопнула, как мыльный пузырь. Он попал в руки русских партизан и теперь лежит связанный и беспомощный, еле сдерживая рвущуюся из желудка тошноту.

«Бывают же такие неожиданные встречи», — подумал Карасев и сказал негромко Терехову:

— Старые знакомые!

Терехов так и не понял короткой и загадочной реплики командира, а у того не было времени сейчас рассказывать о давнем происшествии в Перемышле. Он подошел к леснику и пожал ему руку.

— Спасибо, отец, за помощь.

— Спасибо и зам, — ответил лесник, косясь на связанного майора. — Только как же теперь? С вами подаваться в лес?

— Нет, там помоложе и покрепче найдутся.

— Ну, а нам — пропадать?

— Зачем же? Будем надеяться на лучшее. — Он на минуту задумался. — Скоро сюда, наверное, немцы пожалуют. Начнут тебя допрашивать — тверди, что ничего не знаешь, напугался сам до смерти, да еще, мол, связали тебя, чтобы не успел донести на партизан.

По распоряжению Карасева всю семью Самсонова связали веревками (правда, не очень туго). Когда Терехов обвязывал дочь лесника Соню, он озорно оскалил зубы и не удержался от шуточных комплиментов: