Чтение онлайн

— Господа?..

— Полковник Монро и его спутники, — ответил Банкс, указывая на нас рукой.

— Прогуливаетесь в гималайских лесах! — вновь начал зверолов. — Прелестная прогулка, не правда ли? Вам надо поручить мои заботы, господа, вам поручить их!

Кто был этот оригинал? Похоже, что его мозг слегка повредился, пока он сидел взаперти в ловушке для тигра.

Был ли он ненормален или в здравом уме? Наконец, к какому разряду двуруких принадлежал этот индивид?

Мы все узнаем позже и впоследствии лучше познакомимся с этим странным персонажем, который рекомендовался натуралистом и был им на самом деле.

Господин Матиас ван Гёйтт, поставщик зверей в зоопарки, был человеком лет пятидесяти, в очках, без бороды, глаза его беспрестанно подмигивали, нос был как дыхало. Постоянное подергивание всей его фигуры, ультраэкспрессивные жесты, сопровождавшие каждую фразу, выходящую из его широкого рта, — все это вместе являло очень знакомый тип старого провинциального комедианта. Кто не встречал в жизни одного из этих старых актеров, вся жизнь которых, ограниченная рампой и занавесом, прошла между «стороной двора» и «стороной сада» какого-нибудь театра мелодрамы? Неутомимые рассказчики со стесняющей жестикуляцией, самовлюбленные позеры, они высоко держат голову, откидывая ее назад, голову слишком пустую к старости, так как она никогда ничем не наполнялась в зрелые годы. И что-то от старого актера безусловно было в этом Матиасе ван Гёйтте.

Я не раз слышал забавный анекдот о бедном малом — певце, который считал, что должен соответствующим жестом сопровождать каждое слово своей роли.

Так, в опере «Мазаньелло» [144] , когда он в полный голос пел: «Если из рыбака-неаполитанца…» — его правая рука, протянутая к залу, лихорадочно подергивалась, как будто он держал на конце удочки щуку, только что проглотившую его крючок. Затем, продолжая: «Небо пожелало сотворить монарха», — он одной рукой прямо указывал в зенит, чтобы обозначить небо, в то время как другой, очерчивая круг над своей гордо поднятой головой, изображал королевскую корону.

«Сопротивляясь ударам судьбы» — все его тело отчаянно извивалось, сопротивляясь невидимой попытке отбросить его назад.

«Он сказал бы, управляя своей лодкой…» — и тут его руки начинали совершать характерные движения слева направо и справа налево, как будто он греб кормовым веслом, что свидетельствовало о его ловкости в управлении шлюпкой.

Так вот, эти телодвижения упомянутого певца были весьма свойственны поставщику зверей Матиасу ван Гёйтту. Он употреблял в своем лексиконе только специальные термины и, кроме того, очень стеснял собеседника, который к тому же не мог вырваться из орбиты его жестов.

Как мы узнали позже из его собственных уст, Матиас ван Гёйтт раньше был профессором естественной истории в Роттердаме, но профессорская карьера ему не удалась. Несомненно, этот достойный человек вызывал смех, и если ученики толпами валили на его лекции, то только для того, чтобы позабавиться, а отнюдь не с целью научиться чему-нибудь. В конце концов, устав от бесплодных попыток преподавать теоретическую зоологию, он приехал в Индию и занялся зоологией практической. Этот вид коммерции ему больше удался, и он стал признанным и постоянным поставщиком зверей в торговые фирмы Гамбурга и Лондона, где обычно делают закупки публичные и частные зоопарки Нового и Старого Света.

И если Матиас ван Гёйтт сейчас находился в Тарриани, то его привел сюда большой заказ на диких зверей для Европы. Его лагерь располагался не далее чем в двух милях от ловушки, из которой мы его извлекли.

Да, но почему тигролов оказался в западне? Об этом-то Банкс и спросил его прежде всего, и вот что он ответил на своем языке, сопровождая речь многочисленными и разнообразными жестами:

— Это было вчера. Солнце уже завершило полукруг своего ежесуточного оборота. Мне в голову пришла мысль посетить одну из ловушек на тигров, поставленную моими руками. Я покинул свой крааль [145] , который вы, господа, я надеюсь, почтите вашим визитом, и пришел на эту поляну. Я был один, мой персонал выполнял срочную работу, и я не хотел отвлекать его от дела. Это было неосторожно. Когда я оказался перед ловушкой, то констатировал, что дверь, удерживаемая подвижным брусом, была приподнята. Из этого я сделал вывод, что никто не попался. Тем не менее я решил проверить, на месте ли приманка и хорошо ли работает рычаг. Ловким змеиным движением я проскользнул в узкое отверстие.

Рука Матиаса ван Гёйтта совершила изящное волнообразное движение, свойственное змее, которая пробирается в высокой траве.

— Когда я достиг дна ловушки, — продолжал зверолов, — я осмотрел четверть козы, эманации [146] которой должны были привлекать сюда гостей этого уголка леса. Приманка оказалась нетронутой. Я собрался уходить, когда случайным движением руки задел за спуск; шест распрямился, подъемная дверь упала, и я попался в собственную западню. И никакой возможности выйти из нее.

На этом месте Матиас ван Гёйтт на минуту остановился, чтобы как можно лучше дать понять всю серьезность своего положения.

— Однако, господа, — вновь начал он, — не скрою от вас, что сначала я взглянул на вещи с комической стороны. Я был в заключении, ну и пусть! Нет смотрителя, который открыл бы мне дверь тюрьмы, согласен! Но я надеялся, что мои люди, видя, что я не вернулся в крааль, обеспокоятся моим долгим отсутствием и пойдут на поиски, которые рано или поздно приведут их сюда. Это было делом времени.

Ибо что делать в жилище, если не мечтать? — как сказал один французский баснописец. Итак, я мечтал, время шло, мое положение не менялось. Пришел вечер, я почувствовал голод. И, сообразив, что лучшее, что я мог сделать, — обмануть голод при помощи сна, отнесся к своему положению как философ и глубоко заснул. Ночь прошла спокойно среди глубокой тишины леса. Ничто не потревожило моего сна и, возможно, я бы еще спал, если бы не был разбужен необычным звуком. Подъемная дверь ловушки поднялась, и день потоком хлынул в мое темное убежище. Мне ничего не оставалось, как выскочить наверх!.. Каково же было мое смятение, когда я увидел орудия смерти, направленные в мою грудь! Еще секунда — и я был бы поражен насмерть! Час освобождения мог оказаться последним в моей жизни!.. Но господин капитан соизволил признать во мне создание, подобное ему… и мне остается лишь поблагодарить вас, господа, за то, что вы вернули мне свободу.

Таков был рассказ зверолова. Надо признаться, что нам с трудом удавалось скрывать улыбку, которую вызывали его манера говорить и жестикуляция.

— Так, значит, сударь, — спросил его Банкс, — ваш лагерь находится в этой части Тарриани?

— Да, сударь, — ответил Матиас ван Гёйтт. — Как я уже имел удовольствие вам сообщить, мой крааль не далее чем в двух милях отсюда, и, если вы пожелаете оказать мне честь вашим посещением, я был бы счастлив вас там принять.

— Конечно, господин Ван Гёйтт, — сказал полковник Монро, — мы нанесем вам визит!

— Мы охотники, — добавил капитан Худ, — и устройство крааля нас очень интересует.

— Охотники, — воскликнул Матиас ван Гёйтт, — охотники!

И он не сумел помешать своей физиономии выразить, что к сыновьям Немврода он не испытывает глубокого уважения.

— Вы охотитесь на зверей… чтобы убивать их, конечно? — обратился он к капитану.

— Только чтобы их убивать, — ответил Худ.

— А я только, чтобы ловить их! — заметил зверолов и сделал величественный жест, исполненный гордости.